Читаем Цвингер полностью

— Хомнюк с утра проплатил двум маркетологам, чтоб наметили стратегию продвижения! Многое уже сделано по линии меценатства. Хомнюка то и дело упоминают в свете различных инициатив! Времени терять он не может. Придется по-быстрому договариваться. Кому и сколько надо уплатить, чтобы внесли поправку к договору и расконсервировали пару страничек в порядке исключения прямо сейчас? Как, нет? Почему нет? А вы не можете найти такой документик, чтобы опровергал закрепление тех прав до двадцатого года? А если постараться? А если кэш? А с учетом вашей личной заинтересованности? А можно все-таки задать вам личный вопрос?

— Извините, у меня тоже есть личный вопрос, Кобяев. Откуда вы узнали, что архив Оболенского еще формально не продан?

— Позвонил вчера информанту нашему в Москве, он ситуацию знает прямо от гуверовцев.

— Вот уж не ожидал, что гуверовцы афишируют конфиденциальные переговоры направо и налево. Вроде бы это не принято в Стенфорде.

— А я не направо и налево, а консультанту. Он стенфордский консультант. Гуверовцы именно ему заказывали внутреннюю рецензию… ну, экспертизу. Он знает ситуацию изнутри. Он, по уму, разглашать не должен был. Но там есть форс-мажор, консультанту сейчас нужна медицинская помощь, ну, пересадка печени. Артемий Хомнюк помог ему, проплатил. Он нам уже и раньше говорил: обратите внимание на проекты, которые у Виктора Бэра. Ну, вы же сами и подложили каталог нам как раз. Сами намекнули, что выходите на контакт.

— Слушайте, раз и навсегда, Бэра зовут Дэвидом, а Виктор — это я.

— Что же, я думаю, Хомнюк не рассердится, если часть кэша пойдет Виктору, а часть Бэру. Он же Виктору Бэру распорядился. Ха-ха.

— Кобяев, вы какую чепуху несете, уши вянут.

— Ясно. У вас прозрачная организация. Очень жаль, но я понял. Ну тогда вы шефу своему озвучьте наше предложение.

Виктору больше всего хочется стряхнуть и Хомнюка, и его клеврета с рукава. Но с деловой точки зрения это неправильно. Нужно допасти их до приезда Бэра, изложить все дело начальству, и, если предложение значительно превысит стенфордское, пускай начальство решает само. В конце концов, мы ведь должны блюсти интерес наших доверителей. Если есть существенная оферта, обязаны ее доверителям передать.

Пока Кобяев набрасывает на бумажке цифры, которые должны быть переданы и показаны Бэру (оферта и сплит платежей), по чувствам Виктора бьет пробудившийся телефон. Бьет по слуху, бьет по зрению (портрет высветился), даже бьет и по осязанию (буйно вибрирует).

Это Наталия.

— Погоди минуточку, сейчас я смогу говорить, Нати.

Ткнув исписанную бумажку в карман и махнув Кобяеву, Виктор выбегает в тот же переулок перед «Франкфуртер Хофом».

Наталия звонит, что возникли сложности. Что непонятно, как попасть ей к Виктору на квартиру, потому что у Любы переменились планы. Любе надо куда-то уехать. Сожитель Николай ее вызвал.

Звонил сюда на квартиру, как всегда, голосом удавленника. У него, похоже, машину задержал патруль, Люба срочно должна везти ему деньги — штраф за непройденный техосмотр, и даже у нее, Наталии, денег просит в счет жалованья, и вот уже вылетела из дому. И теперь, получается, Марко опять не с кем оставить. А с ним идти никуда нельзя, потому что, как доложила Люба, у ребенка весь день предгриппозное состояние и была температура, хотя сейчас мальчик бодр, и температура нормальная, и болезни не видно. Но с угрозой с этой птичьей… Ехать на Викторову квартиру Нати не может. Будет сидеть и ждать Джанни из Черноббио, чтобы ему передать малютку.

Отключая связь, Виктор понял, что он у спуска в переход и его толкают, гомоня на непонятных языках, торопящиеся пешеходы. Что бормочут? Чушь бормочут. Как ее записать? «По ком страдашь? Кому не дашь! Одни недобитки. Сплошные убытки!» Нет, нет надежды. Не расшифровать чужое наречие, хлопанье дверей, кашель, лязг тормозов, звон чужих телефонных аппаратов, цокотание туфель. Нет, не выведаешь, где же ты назначил встречу и с кем назначил.

Время аперитива.

Виктор перекочевал в «Маритим».

Подошел к пожилому эстонцу, издателю, поприветствовал по-русски. Тот в ответ заговорил по-английски. Хотя, несомненно, изучал в школе русский язык. Ему годочков шестьдесят. Понимаю. Язык угнетателей жжет губы. Интересно, зачем таким несгибаемым эстонцам в подарок русский архив.

Никаких встреч порядочных, зря потратил время.

Без особой цели перетащился в «Фишер».

На парти в издательстве «Фишер» собрались все-все. Этот праздник демократичен. Пиво в бутылках, тарелки из бумаги. Издатели всего мира скопом подпирают стены в редакционных коридорах среди мониторов и стеллажей.