Читаем Цвингер полностью

Хорошо. Возвращусь к предисловию. Жалусский стал настоящим театральным художником уже в начале тридцатых. Одновременно учился в Киевском художественном у Татлина и Элеви. Перед тем недолгое время был в подмастерьях у Морица Уманского: красил крупные задники, орудуя громадной щеткой «дилижанс», но с первых дней проявлял самостоятельность, совался в постановки, уговаривал помрежа перестать выводить на сцену в «Трубадуре» живую лошадь, после чего зал обычно ничего уже не слушал и только ликовал.

Сима попал в театр в превосходное время, когда стиль ломался по-крупному. В оперном театре, где раньше ставили дорогие задники и раскрашивали дерево под мрамор, а по липовому мрамору ходили актеры, и он скрипел и подавался под ногами, — кошмарище! — в тридцатые годы, на радость финдиректорам, неслыханно удешевляя производство спектаклей, распространилась мода на декорации из железных труб. И живописные задники, к восторгу Симы, заменились светопроекцией. Жалусский одевал спектакли в чистый свет.

Позже, после войны, в киевском театре Леси Украинки он наставлял по азам молодого Давида Боровского, на чьей умной фантазии воздвиглась поэтика Таганки.

Еще через несколько лет Сима стал главным художником Еврейского театра в Киеве. Ставил много и в русской драме, и в оперном. Только недолги были его эксперименты. Стиль снова резко сменился. Полный назад. Начальство требовало академичного, угрюмого, традиционного искусства. Темнело, свет уходил. Вот выписки из той же ледериновой тетради, полные живого раздражения:

«Балет „Цыгане“ Злочевского в Одесском оперном театре. 1937 год. Иллюстративно, натурализм, ничего от Пушкина».

Надо расширить в предисловии ленинградский раздел. Тут не только театральная тематика. Голос деда явственно слышится в памяти, как пластинка. Про то, например, как с вязанками книг Сима ходил с черного хода к Бронову, заведующему издательством «Академия». Не присаживаясь, не раздевшись, отстаивал в кухне, превращенной в прихожую, по часу и по два, покуда текла беседа и натекала лужица от волглых штиблет. Долговязый тощий Бронов развертывал в Симином присутствии покупку, иногда выносил из кабинета в кухню свои книги и учил Симу разбираться в коллекционных экземплярах:

— Определяйте бумагу на слух. Возьмите двумя пальцами, шелестните лист.

Дед немало рассказывал Вике, еще ребенку, про красоту книг. Объяснял, что такое эльзевиры, альдины. Они у Бронова были! Оригиналы! И Библия Пискатора была, и издания Данте и Шекспира на лощеной индийской бумаге из хлопка.

…Однажды в декабрьские сумерки Сима постучал в знакомую дверь. Она стремительно открылась, и Бронов, обычно сдержанный, резко вдернул его в кухню. Помотав головой, изумленный Семен обнаружил, что Бронов переродился. Да и вообще это был не Бронов. Это был низенький крепыш, аккуратно застегнутый, в тужурке. Сунул под нос Семену какую-то карточку, хотя было ясно и без всякой карточки. Мотнув подбородком, он велел Семену пройти в кабинет. Семен робко просочился в святая святых, не забыв снять обувь. Он впервые попадал в эти комнаты. Целую стену занимала библиотека, похоже не интересовавшая решительных гостей. Хозяина, естественно, в доме не было. Именно его и дожидались в кухне-прихожей. А перед этим они что-то злое, вероятно, сделали с женой Бронова, которую, впрочем, Сима не встречал до того. Он увидел только, что в кресле у окна неподвижно обмякла женщина (обморок? Хуже обморока?). Она сидела спиной к входящим и не поворачивалась. Каштановые волосы вяло висли по ее плечам. Мерцала кружевная манжета. Что происходит? — спросил себя Сима, и его затошнило. Забилось сердце, охватил страх. Она без сознания? Почему ей не оказывают помощь? Уже бесполезно? А что они сделают с ним, Симой? Не ерзая, он сидел на краю козетки. Чекист глянул в комнату, и тут же зашла домработница Броновых Варюша.

— Это надолго? — тихо спросил Семен, протягивая руку к лежавшей на столике книге.

Варюша не ответила.

Семен все тянулся к книге.

— Можно?

Варюша сказала:

— Читайте.

А чекист, вероятно на предыдущий вопрос, сказал:

— Смотря по обстоятельствам.

Сима выразительно показал подбородком Варюше на мертвую мадам Бронову, но та еле скользнула глазом по бездыханному телу хозяйки и вышла. Внесла самовар, пыхтя, поставила перед чекистом. На другом столике разместила сахар и сухари. Тот пил, курил, зажигал одну папиросу от другой. Ходики отбили третий час дня, четвертый, пятый. Засада явно задумывалась вплоть до появления хозяина. Симе хотелось есть, хотя в компании с этим сидящим трупом и не так уж очень. Но Варюша, громко болтавшая на кухне с каким-то другим чекистом, даже и не думала Симе предложить.