Читаем Цветы осени полностью

Пьер выходит из кабины, втягивая нависающий над плавками живот, и Жюльетта говорит себе, что не перенесла бы прилюдного раздевания героя своей юности. Она отводит взгляд, скорее опечаленная, чем смущенная, ее приводит в ужас подступившее к горлу отвращение. Она успела разглядеть петушиные тощие ноги своего престарелого возлюбленного и мгновенно представила себе чудовищное зрелище собственного обвисшего тела, изуродованные варикозом ноги, дряблые руки. Какое счастье, что не придется надевать купальник. Ее усталое тело расслабляется в шезлонге, защищенное от чужих взглядов и солнца широченной сизо-синей джелабой. Пьер подпрыгивает, храбро борясь с волнами, а Жюльетта дрожит от озноба на тридцатиградусной жаре и закрывает глаза, чтобы ничего не видеть.

* * *

Что есть человеческое тело, если не более или менее гармоничное сочетание молекул? Этот вопрос я задаю себе каждый день, сидя у постели умирающей матери в больнице, где она всего лишь одна из множества других пациентов. В коридорах воняет смертью — остывшим супом, резиной, мочой и антисептиком. Неудивительно, что большинство тяжелых умирают, попав на больничную койку! Кому захочется жить среди всех этих запахов? Не знаю, как врачам и медсестрам удается возвращаться к нормальной жизни после работы. Приходя от мамы, я принимаю душ и переодеваюсь, но еще долго чувствую на себе запах больницы. Такие запахи почти неистребимы, они словно приклеиваются к вашей памяти.

Теперь, когда не осталось никакой надежды спасти маму, я хочу, чтобы все поскорее закончилось. К чему продлевать ее страдания и мою глубокую скуку, зачем проводить день за днем, глядя на этот полутруп, если я не в силах помочь? Я поделилась своими размышлениями с доктором Ревершоном. Этот человек всегда так стремительно шагает по коридорам, и лицо у него такое озабоченное, что никто не осмеливается отвлекать его. Но сил у меня почти не осталось, я собрала волю в кулак, и остановила его. Этот человек — не Господь Бог, думала я, он не имеет права решать, кому из его несчастных пациентов жить, а кому умирать, значит, с ним можно поговорить прямо.

Он удивился, когда понял, что я не жду от него утешений. Мне даже показалось, что моя холодная рассудительность ему неприятна, Как будто трезвый взгляд на ситуацию отнимает у него частицу власти, которой он так дорожит.

Он решил осадить меня и спросил, сурово таращась через круглые очки, боюсь ли я смерти. На мгновение мне показалось, что я снова стала школьницей, хотя доктор Ревершон молод, у него ямочка на левой щеке, а светлая кудрявая шевелюра придает ему вид старого мальчика. Я ответила, что нет, не боюсь, что смерть для меня — всего лишь переход из одного состояния в другое, тайна, которую я, когда наступит мой черед, надеюсь познать не с ужасом, но с интересом.