Читаем Цирк "Гладиатор" полностью

— Правила не допускают второй схватки.

— Но это формальная сторона дела, — горячился бледный офицер.

Антрепренёр заговорил о чём–то быстро–быстро, и Коверзнев не понял половины его слов.

Во время этого разговора, раздвигая толпу, появилась «маска»; она была в своём нерусском мохнатом пиджаке, и только вместо сорочки с галстуком на ней был шерстяной свитер; левая рука борца висела как плеть.

Антрепренёр сказал «маске» что–то тихо, видимо тоже по–французски, и борец ответил отрывисто:

— Согласен.

Коверзнев впился в него взглядом, стараясь заглянуть в узкие прорези, сделанные в красном трикотаже, плотно обтянувшем голову, но ничего не увидел, кроме настороженных глаз.

«Кто же это всё–таки может быть?» В любом другом цирке Коверзнев добился бы своего, но у Чинизелли умели хранить тайну. Недаром «маска» до сих пор ни разу не бывала в общей раздевалке, ни разу не ходила в ресторан вместе с борцами.

На манеже боролась очередная пара, но из конюшни никто не уходил.

«Маска» смеряла Никиту равнодушным взглядом и что–то сказала антрепренёру, кивнув на висящую руку.

Тот сказал офицеру:

— Имейте только в виду, что в матче с Вахтуровым мы получили вывих. Борьба может состояться только после того, как разрешит врач.

Он дотронулся до вывихнутой руки борца, потом раскланялся во все стороны и, взяв его под локоть, решительно направился к выходу.

— Добьёмся! — сказал уверенно Коверзнев. — Пойдёмте договариваться. У меня есть идея!

Он пригласил всех в ресторан, но Верзилин с Никитой отказались.

— Мы пойдём отдыхать, — объяснил Ефим Николаевич. — У Нины Георгиевны завтра выступление, — и добавил: — Никита тоже не пойдёт — режим.

Коверзнев усмехнулся и, достав трубку, спросил:

— Вы, по крайней мере, Ефим Николаевич, согласны с тем, чтобы сделать вызов «маске» через прессу?

— Вполне.

Коверзнев демонстративно взял под руку нарядную жену и, сопровождаемый офицерами, пошёл вслед за Ниной, Ефимом и Никитой. На углу Невского и Караванной они распрощались.

Но стоило Никите скрыться из глаз, как он отпустил Риту и пошёл один, позади весёлой толпы…

…Через день в газетах появились вызов Никиты Сарафанникова Красной маске и согласие её бороться.

Рита считала, что она должна показаться в цирке с героем дня — Сарафанниковым. Как же иначе может быть, ведь она жена Коверзнева, который, собственно, сделал Сарафанникова борцом. И она заставила Коверзнева ехать с ней в Чухонскую слободу.

Когда они приехали к Верзилину, там уже все были в сборе, и Рита мило поцеловала Нину, ничем не выдавая своей ревности, преувеличенно восхищённо похвалила её тайер и начала разглагольствовать об отличном вкусе цирковых артистов, об их умении держаться.

Коверзнев удивился, увидев в руках у Смурова борцовский саквояж, но не подал и вида.

Заметив незнакомого мужчину, Рита, по своему обыкновению, начала с ним кокетничать.

«Это уж какая–то прирождённая страсть, — подумал брезгливо Коверзнев. — Ей всё равно кто: офицер, борец или кучер, — лишь бы проверить свои чары ещё на одном».

У цирка Смуров пожал Коверзневу руку, поцеловал Никиту, пожелав: «Ни пуха, ни пера», — и смешался с толпой.

Схватка Никиты с «маской», как и предполагали, оказалась захватывающей, и в начале второго часа Никита победил противника, зажав его руку и голову и перекинув через спину.

Под маской скрывался знаменитый чемпион мира — француз Омер де Бульон, победитель Збышки, Заикина, Гаккеншмидта, Педерсена и других.

Держась за распухшие уши, Никита раскланивался, сиял улыбкой. К его ногам служители поставили корзину цветов, передавали записки и подарки. Смяв униформистов, публика бросилась на манеж и подхватила Никиту на руки. Потом, помывшийся, причёсанный на пробор, в новом костюме, он появился в конюшне, и Коверзнев растрогался, увидя, как Верзилин со слезами на глазах поздравляет своего ученика.

Составилась большая компания — чествовать победителя, и Верзилин, добродушно улыбаясь в усы, дал согласие ехать. Однако он не разрешил Никите пить вина, а около часу ночи увёл его домой; с ними ушла и Нина.

Кутили долго, и Рита всё требовала ехать на острова и не хотела слушать, что на улице октябрь. Часа в четыре утра она всё–таки уговорила всех, и граф в корнетских погонах звонил куда–то, чтобы послали лошадей.

Было холодно. Вода сердито плескалась о камни Стрелки. Деревья стояли голые. Было так темно, что нельзя было рассмотреть, что делается в пяти шагах.

Рита всё время порывалась забраться на гранитного льва, и все её уговаривали, чтобы она этого не делала.

Домой приехали под утро, но она всё не хотела распрощаться с графом. Коверзневу, в конце концов, это надоело, и он ушёл спать. Лёжа в постели, он воображал, как корнет обнимает и целует его жену. Он так ярко представил эту картину и так разбередил своё самолюбие, что не выдержал и, взяв одеяло и подушку, ушёл в другую комнату и закрылся на ключ.

Потом пришла Рита и стала стучаться в дверь.

— Нам надо объясниться, — говорила она в замочную скважину. — Не делай вид, что ты ревнуешь. Что это значит?.. Никогда ни слова, а сегодня — изволь радоваться… Валерьян, слышишь? Открой.