— Ни с места! — напомнил Коверзнев. — Там есть хозяйка. Не волнуйтесь. Разговоры — только о борьбе.

В открытую дверь они увидели, как на пороге вырос околоточный.

Верзилин с радушной улыбкой пошёл к нему навстречу. Увидев за его спиной жандармского офицера, учтиво спросил:

— Чем могу служить?

— Ба‑а! Господин Верзилин! — воскликнул он. — И Сарафанников! И ещё борцы! Мы попали в арену борьбы?

— Знакомьтесь, — любезно произнёс Верзилин. — Господин Коверзнев — писатель.

Коверзнев, сидевший в небрежной позе, неторопливо поднялся.

Сняв фуражку, офицер подхватил коверзневскую руку, тряся её, говорил:

— Счастлив познакомиться. Поклонник вашего таланта. А вот и ваш герой, — он протянул руку Никите. (Тот торопливо опустил на брезент двухпудовку). — Примите мои поздравления. Не пропускаю ни одного дня чемпионата… Как вы Стерса–то в последний раз поставили на колени своим грифом… А?..

Никита смутился, подтянул лямку борцовского костюма.

А Коверзнев указал на две замершие фигуры:

— Иван Татуированный и Лопатин готовятся к чемпионату… Да вы встаньте, братцы! Видите… тут пришли!

Иван Татауров тяжело, неохотно поднялся на колени, выпрямился, помог подняться Тимофею Степановичу.

Из соседней комнаты с любопытством таращились жандармские морды.

Офицер оглядел просторный зал, застланный мягким брезентом, ткнул лаковым носком сапога в штангу. Привычным движением поправил зачёсанные на лысину пряди волос, сказал:

— Прошу извинить за вторжение, ищем одного… преступника. Прочёсываем всю слободу. Следы его где–то здесь оборвались… Не обессудьте — долг службы… Но лично я рад вторжению, ибо и Сарафанников, и господин Верзилин за кулисами цирка неприступны, как и Корда, так что впервые могу их видеть не на манеже. А вообще, знаком с Вахтуровым и со Збышко… С Под — дубным, Шемякиным… Очень, очень рад…

Он мельком взглянул на Татаурова и «Лопатина», но, видимо, они его не интересовали, — и перевёл взгляд на Никиту.

— Рад, очень рад знакомству. Надеюсь, станете чемпионом мира.

— Вы истинный знаток борьбы, — великодушно похвалил Коверзнев офицера. — Мы с Ефимом Николаевичем тоже ждём того дня, когда сможем поздравить Сарафанникова с этим званием.

— О, сейчас мало кто сомневается в этом! — воскликнул офицер. — Единственные соперники Вахтуров и Корда, видимо, не в форме…

Он ещё раз оглядел зал (скорее по привычке, чем по обязанности), шагнул назад к дверям, погрозил пальцем:

— Никак и господин Коверзнев иногда лжёт в угоду публике, говоря, что ни Верзилин, ни Сарафанников не пьют?

Он пощёлкал ногтем по внушительной батарее бутылок, как по клавишам.

Коверзнев виновато развёл руками.

— Знаем, знаем, как они не пьют! Ха–ха–ха! Каждую тренировку начинают с четверти водки на брата! Ха–ха–ха! И раньше мы это видали, да‑с.

Коверзнев нашёлся, шагнул к столу, наполнил стаканы.

— За здоровье будущего чемпиона мира! Прошу!

— Никак не могу, — щёлкнул каблуками офицер. — При исполнении служебных обязанностей. А побеседовать рад. Саламаткин! — крикнул он. — Идите дальше, я вас догоню.

Усатый унтер поднёс руку к фуражке, повернулся, кивнул жандармам.

Когда они скрылись, Верзилин скомандовал:

— Иван! Продолжайте с Лопатиным занятия, — и добавил небрежно: — Да не закрывайте дверь — я буду следить отсюда.

Это было как вызов: смотрите, господин офицер, я не боюсь их оставить на ваших глазах, а удалил потому, почему и вы удалили своих нижних чинов.

— Ну что ж, сейчас все свои… — сказал Верзилин. — Итак, за будущего чемпиона!

Звякнули стаканы.

И они столпились подле стола: Никита — в борцовском костюме, Коверзнев — в бархатной куртке, с бантом, Верзилин в халате, и жандармский офицер в шинели.

— За будущего чемпиона мира!

Татауров замер в хватке, глядя в открытую дверь. Проглотил слюну. Подумал с завистью про Никиту: «Не пьёт, не пьёт — а целый стакан опрокинул и не поморщился».

Офицер осторожно поставил стакан на край стола, соорудил бутерброд из хлеба, колбасы и ломтика репчатого лука и, закусив, произнёс:

— Недаром русская пословица гласит: не бывать бы счастью, да несчастье помогло. Шёл в этот дом с неприятной миссией, а встретил знаменитых борцов.

Он ещё поболтал немного, потом простился и ушёл.

Когда он скрылся в сенях соседнего дома, Тимофей Степанович порывисто бросился к Коверзневу, сжал его руку.

— Ну, не ожидал, Валерьян! Ты просто–напросто гений. Выручил — никогда не забуду. Это действительно «святой закон дружины». А то пришлось бы мне сейчас по этапу в места не столь отдалённые…

Коверзнев прервал его:

— Ну да чего там. Хватит, хватит, — и показал глазами на Татаурова.

А тот, не обращая внимания на их разговор, подошёл к столу, и все услышали, как горлышко бутылки забрякало о стекло чайного стакана.

30

После памятного разговора с Коверзневым Иван Татауров начал тренировать свою волю.

К его удивлению, это оказалось не так трудно. Не хочется просыпаться рано — прикажи себе, и встанешь. Надоело упражняться с гирями — пересиль себя, и получится. Опускаются глаза в разговоре с арбитром, а ты не опускай их, смотри нахально.