— Пойдёмте ко мне пить чай… Братишка мой, наверное, опять потерял меня.

У Благовещенского собора они вскочили в трамвай и через десять минут были у Нины дома.

Леван, как всегда, обрадовался приходу Верзилина, и они мирно закончили вечер за любимой борцовской игрой в «шестьдесят шесть».

Тасуя карты, Верзилин исподтишка любовался Ниной, которая с увлечением вошла в роль хозяйки.

Они пили чай со сдобными сухариками и смеялись над рассказами Левана. Обычно молчаливый, Леван говорил много и азартно. Радуясь хорошему настроению сестры, он старался быть весёлым и даже острил и высмеивал себя.

— Мнэ говорят, у Тэрэзы Альбэрти приехал муж… Я говорю: это не в моих интэрэсах. Они смеются. Пачэму, спрашиваю… Оказывается, я хотел сказать: это меня нэ интэрисует… Нэт?

Они ещё долго сидели, лениво посмеиваясь над Леваном, и Верзилин ушёл домой во втором часу ночи. Николаевский мост оказался разведённым, и Ефим Николаевич по Английской набережной пошёл к Дворцовому, но опоздал. Опоздал и к Троицкому. Однако это не испортило ему настроения, и он встретил солнце, стоя у гранитного парапета. Оно всходило огромное и малиновое, окрашивая облака и серую воду Невы в радостный цвет.

29

— Ефим Николаевич, вас спрашивают. Говорят, что они ваш друг.

Верзилин проснулся, открыл глаза. \

Над ним стоял Никита и осторожно тряс его за плечо.

Рассвет едва брезжил.

— Ну зачем ты меня будишь? — проворчал Верзилин. — Я, наверное, и часу не спал. Знаешь ведь, что из–за разведённых мостов я пришёл на утре.

— Там вас спрашивают… Я на кухню проводил, потому как не хотят на улице оставаться.

— Кто?

— Говорят, доктор ваш знакомый.

Резким взмахом Верзилин опустил ноги на пол, вскочил и надел халат.

На кухне сидел его товарищ по Военно–медицинской академии.

Они не виделись целую вечность — с тех самых дней, когда он снимал с верзилинской руки гипс и водил его на консультацию к знаменитому Розенблицу.

В предутреннем полумраке Верзилин не сразу узнал приятеля, а узнав, удивился его до нитки промокшему штатскому костюму.

— Тимофей! Будь ты неладен, дорогой мой! Что это ещё за маскарад? И почему ты мокрый? С пьяных глаз в канаву, что ли, попал?

Неожиданно качнувшись в его сторону, пришедший ответил Верзилину заплетающимся языком:

— Ты — прозорливец… Мы компанией ездили на Стрелку… с девочками… Нажрались до чёртиков… Когда проезжали по Петропавловскому, я вспомнил, что за рекой твой дом, бросил компанию, отвязал лодку и махнул к тебе, да у берега опрокинулся и вот… вымок.

Он пошатнулся ещё раз и, приподняв плечи, вытянул руки, с которых на пол капала вода. Потом погрозил Верзилину пальцем, сказал:

— А ты здоров, как бык, и рука действует… Чего же ты не борешься, Ефим? Или состарился в тридцать лет? Не рано ли учителем заделался? Читал я, читал о тебе статью. Бойко написано. Всё думал, приеду в отпуск — обязательно Ефима навещу и отругаю. Что это он там каких–то Сарафанниковых учит?

— Ишь ты, какой занозистый! А это вот и есть Сарафанников.

Пришедший посмотрел на здоровенного юношу пьяными глазами, сказал, усмехнувшись в усы:

— Ну, ты не обижайся, брат. Мы с Ефимом друзья давние. И обидно мне было, что он перестал бороться, а свои секреты другим передаёт.

— Да уж это так, — охотно согласился Никита. — Если бы не Ефим Николаевич, я бы борцом не был.

Пришедший что–то хотел возразить, но Верзилин не дал ему этого сделать, сказав:

— Никита, дай–ка Тимофею Степановичу чего–нибудь переодеться… Да, там в гардеробе висит мой прошлогодний костюм, он не так широк, подойдёт… Дай трико… и поставь чай — а то простудится наш гость.

Он заставил гостя раздеться, дал ему сухое полотенце, трикотажное борцовское трико.

Когда тот облачился в мешковатый костюм, Верзилин ткнул его пальцем в живот, рассмеялся:

— Будешь ли ещё пить да по ночам на чужих лодках кататься? Ха–ха!

Тимофей Степанович по–театральному погрозил сам себе пальцем, шагнул за хозяином в комнату и, прикрыв осторожно дверь, неожиданно протрезвел.

— Ефим, ты должен меня простить, — сжав локоть Верзилину, прошептал он. — Но у меня не было иного выхода. От самого Выборга за мной идёт хвост. Я от него избавился или в Сестрорецке, или в Кангакюле (точно не знаю), в общем след замёл, но зато вот в каком виде.

Поражённый услышанным, а ещё больше тем, что Тимофей не побоялся доверить ему свою судьбу, Верзилин произнёс горячо:

— Тимофей, друг! Ты и представить не можешь, как ты обяжешь меня, если останешься здесь!

— А Сарафанников?

— О, на него ты можешь положиться, как на меня.

— Хорошо… Но всё–таки пусть для него останется моя пьяная версия.

— Ну что ж…

— Кстати, эту версию подсказал ты… А я было хотел сочинить что–нибудь насчёт рыбалки… Но, видишь, твой вариант правдоподобнее.

Тимофей Степанович приоткрыл дверь в соседнюю комнату, равнодушно окинул взглядом штанги, гири и бульдоги, стоящие на сером брезенте, спросил:

— У тебя — что? — тут много народу тренируется?

— Да нет, не беспокойся. Один мой прошлогодний борец заходит, Татауров, да писатель один иногда заглядывает.

— Коверзнев?

— Он.

— Что с ним? Преуспевает? Я знал его, когда он ещё рядовым репортёром был.