Читаем Цепи меланхолии полностью

Чад провел в забытьи почти двое суток, и ему была неведома борьба Арлин, ведь его волновала иная схватка, та, что происходила у него в душе, терзала и толкала к действиям. Он перестал слышать колокольчик, и звон цепей больше не тревожил его сон, взамен этих чуждых звуков пришла пьянящая тишина сознания, под гнетом которой он не мог больше оставаться в покое. День за днем нарастала в нем потребность к созиданию, час за часом конечности его крепли, а сердце наполнялось решимостью. После перенесенной болезни духа что-то в нем умерло, но что-то и возродилось, и хоть внешне он почти не изменился, все же внутри у Чада произошел перелом, который перекроил его в чувственном смысле, сделав хмурым, раздражительным, неотзывчивым. Он не избавился от тоски, просто примирился с ней и старался жить как бы в обход нее, так, словно все оставалось по-прежнему. Но сам того не замечая, он все больше поддавался ее ядовитому влиянию, все чаще прислушивался не к внешнему, а к внутреннему, все больше блуждал в запутанных лабиринтах печали.

В один из дней он поднялся с постели полный сил и молчаливой решимости и без остановки изрисовал карандашом с дюжину альбомных листов, не глядя на то, что выходит, не раздумывая над следующей работой, не оценивая результат. Сидя на полу, будто одержимый, он покрывал один лист за другим и отбрасывал прочь, как только дело было сделано. Когда листы закончились, он крикнул медсестру и тоном, не терпящим возражений, приказал принести холсты и множество красок. Как только это было сделано, с тем же яростным и слепым прилежанием он принялся за работу.

Поначалу Чад не осознавал, что его страстное желание подхватывать кистью краску и создавать узоры напрямую связано с желанием отрешиться от бедственных процессов, происходящих с его психикой, но вскоре понял, что существовала закономерность между временем, затраченным на работу, и душевным равновесием. Связь эта заключалась в том, что, рисуя, он словно освобождался от груза, довлеющего над ним, ненадолго забывал о нем, как если бы каждая тоскливая мысль была посылкой, помещенной в почтовую коробку и отправленной прочь. Работа давала ему чувство свободы, которой он был лишен последние недели. Но это не была свобода в новом для него смысле, ему вовсе не открылось ее иное понимание, по сути, он лишь ненадолго делался собой, ощущал себя так же, как в дни, предшествующие приезду в Бетлем. Рисование давало передышку от грандиозного оскудения чувств, от их горестного проживания, и он тянулся к творчеству в безотчетном стремлении усилить связь с реальностью. Отныне он находил мрачное удовлетворение в художественном процессе, понимая, что у него нет иного выхода. Но тем больше этот процесс походил на манию, чем меньше Чад осознавал, что с ним происходит.

Он часто жаловался на сердце, не мог отделаться от гнетущего чувства, что у него тянет и болит в груди, ему казалось, что еще немного – и сердце не выдержит, но потом все проходило, и ритм выравнивался, и пульс из «наполеоновского» делался обычным. И тогда Чад считал, что выздоровел, и мог снова заниматься живописью, не отвлекаясь на симптомы до следующего приступа ипохондрии. Иногда он подолгу замирал перед холстом, но, приходя в себя, не мог вспомнить, что ощущал в те мгновения, и отрешенно пожимал плечами.

Он стал без меры абстрактным, больше не беспокоясь о том, как воспримут его картину. Его одолело сверхценное увлечение живописью, которое он более не считал никакой ценностью. Рисование из творческого процесса превратилось для него в механическую реализацию, в чистого рода терапевтический метод, к которому он однажды прибегнул, а теперь не желал останавливаться. Доказывать что-то другим больше не было смысла, и тем более Чад не пытался доказать что-то себе. Он исследовал холст, поджав губы, сдвинув брови, напрягши ноги, но больше не оценивал того, что творил. Стоя у мольберта, подобно колоссу, недвижимый, непоколебимый и отвергающий любое напоминание о жизни вокруг, он извлекал бессознательное и не заботился о том, следует ли правилам и канонам живописи.