– Хорошо. Собери все, что там осталось: картины, краски, кисточки. Сейчас там наводят порядок, слесарь меняет замок. Мэри где-то сумела раздобыть ключ – очевидно, она пробиралась туда не единожды.

<p>Глава 9</p>

Чад не сразу отправился наверх, решив еще немного побыть в общей комнате, настраиваясь и размышляя. Избегая тревожных мыслей о Мэри, он заставил себя думать об Аманде, о том, как настойчива она в отношении него, как тешит себя романтическими иллюзиями, не замечая очевидного равнодушия. Как далека она от его переживаний! Если бы она только могла заглянуть в душу Чаду, понять то, что на самом деле волновало его, какие страшные догадки порой терзали его, какие мысли. Он с горечью признавал, что она не способна осознать исключительность процессов, происходящих в Бетлеме. «Как краток твой разговор с вечным, Аманда, как ты беспечна! – думал Чад. – Как незамысловаты твои желания и потребности! Оставайся там, где тебе место, и только прошу не мешать, не строить для меня новой тюрьмы, когда я едва покинул прежнюю».

Мысли о портрете, который он должен создать, вызывали у него досаду, хотя никогда раньше необходимость взяться за кисть не порождала таких эмоций. Он всегда подходил к делам практично: размечал холст, прикидывал в голове тему, выбирал палитру, а потом методично работал, не рассчитывая на вдохновение и не снижая темпа, даже когда находился в дурном настроении. Сейчас же подобная нужда заставляла его с раздражением сжимать кулаки. То, что он хочет изобразить, не выразить внешней формой. Аманда должна понимать, что ему не хватит нынешнего запала, он не сумеет передать идею цветом или пластичными трюками. То, что задумал Чад, не писал до него еще никто. Автопортрет, который отправится на выставку, должен обнаружить новое понимание пространства и цвета, являть собой неопровержимое доказательство победы разума над потусторонним. Нужно оседлать эту витальную силу, сделаться ее повелителем. В то время как пациенты Бетлема были заложниками, подневольными трактователями зашифрованных символов, пришедших c обратной стороны, Чад мог противостоять бурному потоку вдохновения, заставляющего своих жертв писать до изнеможения. Он способен осознавать и контролировать эту энергию, обуздать ее. Он не станет, подобно Мэри, рисовать один и тот же мотив – какой-то выбранный наугад летний день за городом. В его распоряжении будут все сюжеты мира, любые живописные эксперименты!

Мысль о Мэри печально мерцала, словно Северная звезда перед рассветом. Бедняжка, как жаль ее, как несправедлива к ней судьба! Каким-то чутьем Чад даже на расстоянии улавливал в Мэри нечто созвучное себе. Благодаря молчаливости, нежной и печальной улыбке, едва слышному голосу и доброте Мэри казалась упавшим с неба ангелом, который был наказан душевным недугом за какие-то прегрешения. Чад подозревал, что она сильно страдает, чувствовал это неуловимым радаром. Тяжкая ноша, с которой она шла по жизни, утонченная красота, темные спокойные глаза, то, как она держала кисть и писала без устали, ее преданность искусству, все очарование, душевная чистота и пылкость лишь укрепляли в нем веру, что Мэри обязана победить болезнь своей души.

Чад не представлял, что заставило ее пойти на этот шаг, и не хотел представлять. Он просто испугался за ее жизнь – почему, ведь он почти не знал ее! Но мысль о том, что она умрет, не сумев излечиться, страшно огорчала Чада. Он и сам порой испытывал сильные эмоции, но также знал, что страдания даны лишь тем людям, чье сердце полно любви. Не будь в сердце этого великого из чувств, в нем не родилась бы горечь, не будь любви, оно не обливалось бы слезами. Боль не терзает черствые души! Мэри жива, все еще жива, и Чад верил, что чистота ее души подобна цветку, который так прекрасен и уязвим, что любой, даже самый слабый яд способен уничтожить его. Ее гложет печаль. Чад уловил это в первый день их встречи, уловил так остро, как если бы сам не раз испытывал то же самое. Мэри казалась далекой, словно душа ее парила где-то в ином мире, а когда Чад показал ей картину, она превратилась в рвущегося на свободу узника, которого силы тьмы тянут обратно в подземелье. Как бы он хотел поговорить с ней! Сказать, что не посмел бы нарушить ее покой и, сделав подарок, думал о ней не иначе как о близком человеке, в котором услышал отголоски собственных переживаний.