Читаем Цепи меланхолии полностью

– Эту я могу подарить вам. – Она протянула Чаду готовую работу и указала на маленькую фигурку животного. – Вы любите собак? Его зовут Честер, он утонул в прошлом году. Выпрыгнул из лодки, но не сумел доплыть до берега. Я рисую по памяти. Так получается ярче, чем с натуры. Но почему-то Честер выходит не похожим на себя, как будто я раз за разом рисую чужую собаку. – Она осторожно улыбнулась, скорее себе, чем Чаду. – Возьмите, мне будет приятно.

Чад поблагодарил и, принимая подарок, вдруг услышал чей-то сдавленный смех. Он повернул голову и увидел сидящую через стул от Мэри девушку, на вид не старше пятнадцати. В широко расставленных глазах блуждал огонек, бóльшую часть лица, обнажая ряд мелких зубов, занимала дурашливая улыбка, в уголках губ Чад заметил подсохшие ранки.

– Она всегда рисует одно и то же. – Голос у девушки оказался на удивление высоким. – Каждый день одно и то же. Одно и то же, – повторила она нараспев.

– Что с того, Эвет? – мягко отозвалась Мэри. – Каждый делает то, что у него получается лучше всего.

– Лучше всего… – передразнила Эвет. – Идите лучше посмотрите, что у меня. – Она помахала Чаду и принялась выкручивать пухлые пальцы, сопровождая каждое движение смешливой гримасой.

Не выпуская рисунок Мэри из рук, он подошел к Эвет. От нетерпения та запрыгала на месте, Чад едва мог сосредоточиться, чтобы рассмотреть то, что она нарисовала. Наконец он взглянул на большой альбомный лист, который девушка повернула к нему.

В первое мгновение работа неприятно поразила Чада: она походила на рисунок ребенка, только научившегося держать в руках кисть. Мужчина, изображенный на портрете, был лишен всяческой гармонии: короткие, непропорциональные с туловищем ноги, пальцы были спаяны и напоминали клешни краба, лицо казалось плоским, а черты его – примитивными. Это был пример наивного искусства, причем далеко не самый удачный, и Чаду захотелось взять в руки кисть и указать на ошибки, но он вовремя спохватился и вспомнил, для чего находился здесь. И тут же, как по волшебству, фокус его внимания сменился, и он увидел картину Эвет другими глазами: сочность черного, который редко кладут в чистом виде, вдруг изумила его, а уверенность, с которой была выполнена белая борода, напоминавшая взбесившееся облако, заставила улыбнуться. Красный свитер на мужчине выглядел как созвездие геометрических фигур: большого квадрата и двух длинных прямоугольников на месте рук. Совершенно точно Эвет не владела даже базовыми художественными навыками, ни о какой технике не могло быть и речи, ни одну часть картины даже отдаленно нельзя было назвать живописной, но отчего-то именно подкупающая безыскусность вызывала желание безотрывно рассматривать ее.

Чад едва удержался от добродушного смеха, разглядывая грубо обведенные черным глаза с жирными кляксами зрачков – удивительно, насколько свободно Эвет трактовала понятие достоверности, как представляла себе и изображала такую сложную конструкцию, как человеческое тело. Пока Чад тратил часы на наброски, зарисовки и планирование, тщательно готовил подмалевки, добивался максимальной анатомической точности при изображении живых объектов, не спал ночами, обдумывая, как придать облику характерность, гнался за реализмом и выразительностью, искал способ придать взгляду живость, избавить фигуру от статичности, Эвет просто рисовала так, как ей того хотелось. Это было потрясающе!

– Кто это? – спросил Чад.

– Вам нравится? – ответила она, распахнув глаза.

– Да, очень. Это кто-то, кого вы знаете?

Она закивала, глядя на него с выражением неистового веселья, словно задумала какую-то шалость и вот-вот приведет ее в исполнение. В груди у нее клокотал смех, который она едва сдерживала, – казалось, Эвет одновременно одолевало несколько сильнейших импульсов и она застряла между ними, то вскидывая кверху руки, то роняя их на колени, то хватаясь за бумагу, то прижимая ладонь ко рту.

Чад сдержанно похвалил девушку и уже собирался отойти от ее места, чтобы ознакомиться с работами других учеников, но невольно вздрогнул, увидев маленькую подпись в нижнем углу рисунка. Он попытался сохранить беспечный вид, но был не в силах оторвать взгляд от имени, которое предстало его глазам, имени, которым он грезил долгие дни и ночи, боялся произносить вслух, чтобы тоска недостижимого не увлекла его, именем, которое мечтал произнести, глядя в глаза его обладателю.

– «Оскар»? – прошептал он так тихо, что только Эвет, кажется, и сумела расслышать. – Оскар Гиббс? – повторил он одними губами и осторожно коснулся рисунка, будто опасаясь, что от неосторожного движения тот превратится в пепел.

На секунду Эвет замерла и склонила голову, словно прислушиваясь к отдаленному шуму. Затем выражение ее лица сменилось беспокойной озадаченностью, и прежде чем Чад успел остановить ее, она схватила со стола рисунок и принялась рвать его на кусочки.