Читаем Цепи меланхолии полностью

По пути на завтрак он то и дело возвращался мыслями к увиденным работам и удовлетворенно кивал: да, эти картины – именно то, что нужно, в них содержится в избытке то, чего не хватает Чаду, – свобода. Парадокс, но болезнь, превратившая пациентов в узников собственного разума, высвободила нечто иное, до сих пор непостижимое для Чада. Арлин сказала, что не все картины в галерее принадлежат кисти профессиональных художников, но все они несли в себе потрясающую экспрессию, которой не обладают многие именитые мастера. Как же так? Ничего не зная об искусстве, пациенты Бетлема тем не менее способны создавать его! Казалось, им доступно уникальное знание, которое и движет искусство вперед, – отсутствие самоограничений и страха.

Чад в задумчивости шагал по дорожке к кафетерию, утренняя роса сверкала в солнечных лучах, от земли шел пар, в воздухе разливалось утреннее тепло. Где-то вдалеке слышался автомобильный гул, и это показалось Чаду удивительным. Он провел здесь всего сутки, но шум внешнего мира теперь поразил его. Сложно было вообразить, что всего в паре сотен метров отсюда бежит асфальтовым полотном дорога, а по ней мчатся машины, в которых сидят люди, и день их, в котором найдется место для забот и приятных мелочей, только начинается. Тогда как в Бетлеме время неспешно плывет, а для тех, кто заперт внутри, – и вовсе не двигается.

Чад сбавил шаг, поправил шляпу, чтобы яркие лучи не слепили глаза, и отдался плавному ходу невидимого потока, под действием которого текла здешняя жизнь. Признаться, он позабыл, что такое свобода, он давно разучился видеть мир в его истинном свете. Позволил рутине завладеть сердцем, превратил рисование в работу и утратил удовольствие, обычно сопровождавшее любимое занятие. Он экономил себя и был буквально парализован страхом ошибиться. Да, пожалуй, никогда прежде он так не боялся провала, как теперь, в дни, когда для этого, казалось, было самое неподходящее время. Где смелость, которой он прежде обладал и которая так восхищала его однокурсников и учителей в первые годы учебы? Где честность, страсть, где, в конце концов, гнев, это топливо неудачников, спасительный удар в солнечное сплетение, возвращавший веру в свои силы? Чад стал жалким и трусливым. Но когда? Что произошло с ним и его жаждой творить?

Как он ни напрягал память, ему не удавалось ухватить момент, когда произошла эта перемена. Нельзя сказать, что во времена учебы он был слишком прилежен, напротив, он не отказывался весело провести время с друзьями, не упускал жизни и не прочь был выпить. Чад не делал ставку на одно лишь образование, так как слишком любил мир и его радости, но главное – искренне считал учебу одной из таких радостей. Его не утомляли лекции или долгие занятия в студии, не раздражала необходимость писать заведомо неудачные постановки, к каждому болезненному опыту он относился с легкостью, постигая техники и обогащая опыт многочисленными промахами. В какой же момент он стал слишком серьезен, когда мнение других стало для него важнее собственного? Ему вспомнился случай, когда профессор Торп не подпустил его к собственной картине, беспокоясь, что Чад «засушит» ее. По мнению Чада, работа была не закончена, но он послушался, не настоял на своем, доверился высокому слову. Теперь в душе его вспыхнула досада и злость. Как он мог позволить остановить себя, другому решить за него, когда картине быть готовой!

Надо же, в какие тиски зажало его собственное стремление к совершенству, а ведь можно обойтись без этого. Можно никогда не учиться живописи и при этом писать гораздо лучше других художников – вон какая выразительность переполняет некоторые полотна бетлемцев, да большинству сокурсников Чада о таком только мечтать!

Распаленный мыслями, Чад преисполнился решимости непременно добраться до основного художественного хранилища Бетлема. Наверное, он будет потрясен наследием Оскара Гиббса и всех остальных художников, когда-либо занятых творчеством в Бетлеме, – подумать только, картины, собранные за несколько десятилетий, каких только сокровищ там нет, это же как попасть в пещеру, набитую золотом!

Но до чего удивительно устроена жизнь и сознание человека! Во все времена именно дисциплина и самоконтроль выделяли человека здравомыслящего, тогда как нежелание подчиняться правилам и инаковость не встречали одобрения у общества. Однако все меняется, когда речь заходит об искусстве. В случае с живописью начинают работать совсем другие законы, и здесь как будто уместны бунтарские качества, которые сложнее всего развить в себе художнику. Точнее, возродить, так как этим набором обладает каждый художник в начале своего пути. И Чад был таким: не отягченный знаниями, наивный, он парил над искусством, возвышался над его помпезностью и тяжеловесной студийностью, держался за шелковую нить красоты и вдохновенно следовал ей.