Читаем Труды полностью

В этой же линии мне хотелось обратить ваше внимание на другой момент. Мы читаем, как вначале человек знал Бога, был Ему близок, общался с Ним в «земном раю». Но что случилось потом? Адам и Ева несомненно помнили тот рай, который они потеряли, то состояние взаимной любви и единства и единства с Богом, от которого они отпали. Дальше их потомки по их рассказам, глядя на них, вслушиваясь в них, хранили воспоминания об этом рае, но себе представить его так, как его еще помнили Адам и Ева, не могли. И поэтому отец Сергий Булгаков говорит о начале книги Бытия, что это не история, а метаистория, то есть рассказ о том, что на самом деле случалось, но не на том языке и не в тех формах, в которых это случилось: язык райский уже не мог звучать, образы уже были затемнены^{288}.

Думая о том времени, можно себе представить, что бывает, когда мы глядим в озеро: как отражаются в нем деревья, дома, звери, люди. Подул ветерок – и все заколебалось; все остается правдой, но уже нельзя описать отражение в той точно форме, в какой мы его видели вначале. Вот что случилось. В человечестве осталось воспоминание о рае, о первых поколениях, когда жизнь была длительная и можно было передать и воспоминания, и чувства, и образы того, что перестало быть реальностью. И тогда люди на основе сохранившихся воспоминаний начали строить возможно полную картину о начале мира. Из этого выросли языческие представления о сотворении мира, о том, как этот мир пал, языческие представления о взаимоотношениях между Богом, человеком и всей тварью, о роли тварного мира. Порой этот мир воспринимался как более сильный, более мощный, чем человек, порой возникало представление, что человек имеет власть над тварным миром и может его себе поработить. Но так или иначе картина все время менялась и колебалась, как отражение на водах, колеблющихся под ветром. Если взять рассказы о древних верованиях – нет среди них такого, где не было бы хоть какой-то сердцевины истины. Но иногда возникает запутанность, потому что человек стремится выразить все свое знание и не умеет этого сделать. И рассказ превращается в уродство, оттуда идут страшные веры языческих племен. Но во многих из них остается свет. И я думаю, что нам надо с большим вниманием и порой благоговением вслушиваться и вдумываться в то, во что верят люди, не знающие Христа.

Во-первых, мы должны помнить, что до Авраама не было союза между Богом и человеком в том смысле, в котором мы говорим о Ветхом Завете. Было искание, были люди, искавшие потерянной полноты. Позже это искание происходило не только в недрах ветхозаветной Церкви, то есть в среде избранного народа. Мы видим на некоторых примерах, как язычники могли оказаться наставниками вождей этого народа. Вы наверно помните, как языческий первосвященник Мелхиседек по велению Божию вышел и произнес над избранным народом Божие благословение (Быт 14:18-20). Он был Божиим посланником к уже богоизбранному народу. И мы видим в течение всей истории Ветхого Завета, как некоторые люди оказывались способными знать Бога и исповедовать Его.

В наше время мы должны более осторожно, чем когда-либо, вглядываться в верования других людей. Во-первых, в верования тех, кто не разделяют с нами православную веру, но веруют во Христа. Я знаю, что в Евангелии сказано: верующий в Меня спасен будет, а неверующий погибнет (Мк 16:16). Да, но когда читаешь дальше конец Евангелия от Марка, можно поставить вопрос о том, кто из нас верующий. Верующие, как там сказано, бесы ижденут, языки возглаголют новы, змия возьмут и не вредит их, яд испиют и ничего с ними не станет, возложат руки на больных и те выздоровят (ср.: Мк 16:17-18). Кто из нас может на это пойти? Поэтому не так все просто. Да, такую полноту веры мы находим в святых, но это не та вера зачаточная, которой мы уже теперь живем и которая нас соединяет со Христом и Богом.