Читаем Трудный возраст полностью

   Тихонько поскуливая от боли, Янош дотянулась до веревки и обвязала ею полуобморочную девчонку. Щелчок рычажка - и ролики сменились на шиповки. Упираясь ногами в стену и подтягиваясь по веревке, Янош вскарабкалась на верх стены, встала поустойчивей на широком парапете - и принялась осторожно вытягивать подругу.

   "Я сейчас или упаду, или ее уроню, - билось в висках сумасшедшее. - Нет. Я не человек. Я шакаи-ар. Я сильнее. Сильнее..."

   Наверное, в какой-то момент в Янош что-то сломалось. Отключилось человеческое, включилось древнее, замешанное на инстинктах и звериной жажде выжить. Она не запомнила, как и когда Ёж оказалась наверху, как они обе спустились и куда побежали потом. Пришла в себя лишь у дальнего пляжа, близ мыса, в диком и пустынном месте.

   Болело, кажется, абсолютно все.

   Янош улыбалась морю, искрящемуся на солнце, такому же синему, как бесконечное небо над головой, и вдыхала всей грудью соленый воздух.

   Сбежали. Выжили.

   - Гильза, - произнесла вдруг Ёж четко и тихо. - Дэнова гильза там осталась. Шнурок порвался...

   Долгая волна накрыла мокрый пляж - и с шуршанием откатилась.

   Опираясь на руки, Янош подползла к безучастной, будто окаменевшей девчонке - и обняла ее за плечи, наваливаясь всей тяжестью и прижимая к сыроватому песку.

   - Не смей возвращаться за этой штукой, - прошептала она в шею Ёж. - Не надо, слышишь? Я сама вернусь и найду ее. Честно-честно, обещаю, Ёж. Только ты туда не суйся, хорошо?

   Ёж молчала.

   Янош, уставшая уже до зеленых пятен в глазах, цапнула ее за плечо по-собачьи и пригрозила:

   - Попробуешь поехать - сама тебя поколочу. Обещай, что не поедешь.

   И Ёж, как будто очнувшись, тихо сказала:

   - Хорошо, обещаю.

   Ложью от нее не пахло. Янош расслабилась.

   Теперь предстояло несколько трудных вещей. Во-первых, рассказать о произошедшем деду Ежа. Во-вторых, сознаться, что она, Янош, тут без родителей. В-третьих, убедить деда пойти в полицию и заявить о присутствии подозрительной группировки в одиннадцатом квартале. Сложность заключалась в том, что Янош наверняка вызвали бы давать показания, проверили бы документы - и вот тогда бы обнаружилось, что она живет здесь без родителей. И - привет дорогой службе опеки!

   Проблемы, проблемы...

   "Младший, наверное, оценил бы мой творческий подход к влипанию в неприятности", - подумала вдруг Янош.

   И с этой мыслью провалилась в сон - мгновенно и необратимо, как падают в море с обрыва.

   Четыре дня Янош разрывалась между работой и приглядом за Ежом. Благо еще ежиный дед оказался человеком понимающим и пообещал наведаться в полицию с заявлением.

   - У меня кой-какие связи еще сохранились, да и сына моего в этом городе уважают, - задумчиво почесал он подбородок. - Авось найдем управу на негодяев. Ух, в ракетные войска бы их! Да на фронт, да на фронт!

   А все свободное время - его, к сожалению, оставалось немного - Янош отсыпалась. Тот последний рывок, сумасшедший побег из одиннадцатого квартала, словно выкачал из нее все силы. Тянущая боль в мышцах так и не проходила, наоборот, с каждым днем усиливалась - понемногу, но ощутимо. Сны стали невыносимо яркими. В слитном хоре видений, чувств и мыслей чаще и чаще становились различимыми отдельные голоса. А порой та же невероятная чуткость возвращалась и днем - и тогда Янош, где бы ни находилась в тот момент, замирала на несколько секунд, оглушенная этим обжигающим, полным, восхитительным, вкусным... Хотелось кинуться следом за случайным прохожим, в котором гремел оркестром целый мир, окунуться в звенящие сны девочки, задремавшей в кафе, бежать сквозь толпу и впитывать, впитывать, впитывать все, что чувствуешь.

   Но потом сверху словно стеклянный колпак опускался - хлоп! - эмпатия вновь засыпала.

   Больно, почти до одури больно - и сладко. Как на качелях - то взмываешь в самое небо, то падаешь, и скрипят железные крепления-суставы, и, кажется, раскачивается сама земля.

   Дух замирает.

   Четыре дня Янош просто жила, отшучиваясь на вопросы Флая о том, не влюбилась ли она.

   А потом все закончилось.

   Вечером пятого дня, когда от бесконечно долгой смены оставалось всего-то сорок минут, Александр, вручая Янош очередной заказ, подмигнул:

   - Кстати, Ёж тут вот-вот собирается побить твой рекорд.

   - Что?

   Янош показалось, что она оглохла. Перед глазами поплыли оранжевые пятна.

   - Заказ ей попался такой. В двадцать шестой квартал. Срочный... Эй, ты куда? А контейнер? Янош, я на тебя штраф повешу, если... кха-кха...

   Ну, реакции на раздражители у Янош точно не поменялись. И согнулся пополам непонятливый Александр точно так же, как тот "спасатель" на пляже.

   ...Она так и не поняла, в какой момент все так разительно изменилось. Только что кругом высился немой, безвкусный город - и вот он уже поет на тысячи разных голосов, а сама Янош несется по невидимой ниточке запаха, по следу Ежа. На такой скорости, что легче перепрыгнуть - бордюр, заигравшегося на тротуаре ребенка, лавку, таксу на поводке - чем затормозить и объехать. В спину летели ругательства, изумленные возгласы и восхищенные вздохи - но Янош было все равно.