Понял Васька. Затрясся телом, как холодец. Однако делать нечего, начал спускаться. От лихорадки лестница дрожит, лабаз на толстых столбах качается, с крыши снег сыплется. Ноги подкашиваются. Голос чужой, загробный, просит, объясняет:

– Мужики!.. Простите!.. Бес попутал!.. Больше никогда… в жизни!.. Бес!.. Простите!..

Не понимают сойоты русского языка. У них свое на уме. Их не переубедить. Они знают, зачем он оказался на лабазе.

Ступенька за ступенькой. Шаг за шагом. Все ближе к земле. А в голове, как мотылек над пламенем, обожженными крыльями трепещет молитва: Мать Пресвятая Богородица! Царица Небесная! Господи! Прости-помилуй!

Наконец-то ступив на снег, пал Васька на колени перед своими воителями, затрес бородой, оправдываясь и прося пощады. Из глаз ручьями покатились горькие слезы. В жизни, с детства никогда не плакал. А тут, как на погосте перед Всевышним, на покаянии грехов…

Стоят сойоты, смотрят на него. Лица холодные. Глаза безучастные, узкие, как щели в полу. Что-то бормочут по-своему, выкрикивают незнакомые, режущие слух слова. Может, все и обойдется…

Нет, не обошлось. Тот, который стрелял, стоял теперь за спиной, замахнулся ружьем, наотмашь ударил Ваську прикладом по затылку. Ткнулся Васька лицом в снег, потерял сознание.

Он очнулся от боли, нестерпимой, тупой, обездвиживающей. Ваське не хотелось возвращаться к реальности, настолько жутко и страшно плохо было в его голове. В глазах темно. Сердце болит. В руках мох.

Постепенно приходя в себя, он начал вспоминать, где он и что с ним происходит. Удручающая, кровососущая мысль восприятия, что все еще жив и находится в руках тувинцев, как клыки медведя на трепещущем сердце. Скорее бы конец… Кто-то растирал ему лицо снегом. Это привело его в чувство. Зрение вернулось через минуту. Все еще плохо соображая, Васька тупо посмотрел вокруг себя мутным взглядом, увидел ноги, вдруг понял, что стоит на коленях в неприличной позе, со спущенными штанами. Он попытался вырваться, однако четверо навалились на него, не давая развернуться. У горла холодом прилепилось лезвие ножа. Васька подумал, что сейчас его будут резать, закрыл глаза, вяло читая молитву. Однако острое лезвие так и оставалось без движений, в то время как сзади происходили какие-то действия. Он попытался повернуть голову, ему помогли. Один схватил за бороду, завернул шею, заставил смотреть. То, что Васька увидел, было невообразимо страшно, но что-то предпринять он не мог. Пребывая на границе первобытно-общинного строя, сойоты готовились наказать его по своим законам тайги. Тот, кто стрелял, ловко отделил от карабина стальной шомпол и, недолго изловчившись, глубоко ткнул им Ваське сзади раз, второй, третий…

Васька почувствовал, как внутри что-то лопнуло, оборвалось. Страшная боль наполнила полость живота. Колкая нить между жизнью и смертью наполнила тело.

Быстро закончив экзекуцию, они тут же бросили его, отступились по сторонам. Понимая, что произошло, Васька глухо застонал.

Они отошли на несколько шагов, неторопливо закуривая свои засаленные трубочки. Тот, кто исполнял роль палача, равнодушно вытирал еловой бородой кровавый шомпол. Один из них, возможно, старший, что-то быстро заговорил на своем языке, потом ткнул Ваське лыжей в бок: вставай!

Собравшись силами, Васька медленно поднялся, надел штаны. Тяжелое дыхание, слезы горечи и обиды душили его сознание. Он покорно и обреченно стоял перед своими убийцами и ничего не мог поделать. Они тоже не трогали его: дело сделано, ты свободен! Кто-то подал ему его лыжи: приказал надевать. Ломая свое состояние, Васька медленно завязал на ичигах юксы, попробовал, как сидят камуски. Постепенно боль отступила, заглохла. Васька мог шевелиться, и даже идти. Лишь острая резь, жжение дополняли неизбежность.

Сойоты молча смотрели на него. Старший что-то приказал молодым. Те подхватили мешок с соболями, проворно увязали в котомку, надели Ваське на плечи: бери, это твое! Еще один, кто владел шомполом, подал ружья – его и Гришкино: забирай! Он взял их, перекинул через спину, хотя знал, что зря. Теперь они ему больше не понадобятся.

Ожидая дальнейших приказаний, Васька обреченно смотрел на жестоких убийц. Старший что-то гыкнул на своем языке, махнул рукой: иди!.. Васька сделал шаг, второй, третий. Ожидая выстрела в спину, он повернулся. Сойоты так же молча раскуривали свои трубочки, хладнокровно провожая его на гибель. Их ружья висели на плечах, никто не хотел тратить на него пулю.

Дрогнув телом, не веря в происходящее, Васька пошел, ускоряя шаг: его отпустили… Быстрее! Как можно быстрее добраться до избы к своим! Может, можно еще что-то сделать… Его сердце билось с удвоенной силой. Душа торопила дорогу. Сознание работало на чувство ощущения: по ногам, в ичиги, сочилась горячая кровь.

12