Потом склонился и действительно чмокнул её — увы, всего лишь в щёку. Словно добрый папочка, разочарованно подумала Ада, хотя девушка, как и все на Земле, никогда не видела своего отца.

Харман сделал вид, что собирается уходить. Однако не успела его собеседница отворить дверь, как мужчина стремительно повернулся:

— Что ты думаешь об Одиссее?

— В каком смысле? — смутилась Ада. — То есть верю ли я в него?

— Нет. Я имел в виду, что ты о нём думаешь? Он интересует тебя?

— Э-э-э… Его история? Да уж, дух захватывает. Впрочем, пусть сначала выскажется. Тогда и решу, доверять ему или нет.

— Да я не об этом. — Мужчина запнулся и потёр подбородок. — Он-то сам тебе интересен? Нравится? Привлекает?

Девушке оставалось лишь рассмеяться. На востоке прогрохотало эхо дальнего грома.

— Ну и глупец! — промолвила она, утирая слёзы.

Потом, не в силах более сдерживаться, сама подошла к Харману, обвила его шею руками и поцеловала в губы.

Пару мгновений гость покорно принимал её ласки, затем крепко обнял и ответил на поцелуй. Сквозь тонкий шёлк, разделявший их, Ада ощутила растущее волнение Хармана. Лунный свет расплескался по лицам и рукам обоих подобно тёплому молоку. Внезапно ужасный вихрь налетел на спальню, и пол закачался под ногами.

Гость подхватил Аду на руки и понёс на постель.

20

Море Фетиды на Марсе

— Думаю, именно Фальстаф заставил меня разлюбить Барда.

— А? — переспросил Манмут.

Его занимали иные проблемы: как довести погибающую лодку, дающую жалкие восемь узлов, до берега, что по-прежнему прятался за горизонтом; как удержать под контролем уцелевшие функции корабля, одновременно разглядывая небо сквозь перископ в поисках вражеских колесниц и мрачно размышляя о будущем, которое ждёт их на суше.

Орфу промолчал в тёмном затопленном трюме два с лишним часа. И вот вам, здравствуйте.

— Что там насчёт Фальстафа?

— Я просто говорю, что он заставил меня отвернуться от Шекспира и увлечься Прустом.

— А мне казалось, ты полюбишь этого героя, — удивился капитан. — Он такой забавный.

— Я и любил, — признался иониец. — Даже воображал себя им. Хотел быть им. Да провались всё, я даже какое-то время выглядел, как он!

Хозяин «Смуглой леди» попытался представить подобную картину. И не смог. Вместо этого ему пришлось вернуться к функциям судна и перископу.

— И почему же твои взгляды изменились?

— Помнишь ту часть из «Генриха IV», где Фальстаф находит на поле брани тело Готспера Горячей Шпоры?

— Помню.

Перископ и радар подтверждали: небо чисто от колесниц. Ночью Манмуту пришлось отбросить потухший реактор, и теперь лодка едва набирала шесть узлов, причём запасные аккумуляторы сели уже до четырёх процентов мощности. Капитан понимал, что повторного всплытия не избежать. На поверхности он заполнял свою каюту чистым воздухом до отказа, а весь кислород, произведённый кораблём, пересылал Орфу. К сожалению, оказалось невозможно просто перекачать часть марсианской атмосферы внутрь судна: системы безопасности не позволяли сделать этого.

— Фальстаф пронзает лодыжку трупа «для верности», — подал голос иониец, — а затем тащит его на спине, надеясь поживиться за счёт прославленного покойника.

— Ну да, — отозвался хозяин «Смуглой леди».

Комсаты подтверждали близость берега, до которого оставалось километров тридцать, однако перископ до сих пор не обнаруживал признаков суши, а рисковать, направляя радар прямо перед собой, европейцу не хотелось. Он приготовился всплыть, одновременно принимая все меры, дабы в случае опасности стремительно погрузиться на дно.

— «Главное достоинство храбрости — благоразумие, и именно оно спасло мне жизнь», — продекламировал Манмут. — Все комментаторы шекспировского творчества: Блум, Годдард, Бредли, Морганн, Хазлитт и даже Эмерсон — единогласно причисляют Фальстафа к величайшим детищам гения.

— И пусть. — Орфу замолчал, ожидая, пока балластные резервуары перестанут грохотать и трястись. Когда кругом воцарилась тишина и только волны плескались у корпуса, моравек спокойно закончил: — Лично я нахожу его достойным презрения.

— Презрения?