Читаем Триптих откровения полностью

К Марии Ивановне в экспедиции относились недоверчиво, после того как обнаружили, что вскрывает чужие письма. Она работала почтальоном. Но я понял, почему она это делала. Тогда на брёвнах она говорила: «Он не только всех баб «огуливает», но и переписывается с теми, с кем раньше имел «шашни». И такой хитрый: делает это через адреса своих рабочих. Одной из них я написала: «На что ты надеешься, оставь его. Неужели ты хочешь стать его четвёртой женой? Зачем тебе это надо, ведь у него семеро детей?» И тут она опять: «Нет, Юра, я прошу тебя, зови меня тётей Марусей». Тогда мы уже сидели, обнявшись, и целовались, отнюдь не отчуждённо. «Что-то не то, как-то мы не так целуемся», — шевельнулось во мне. Своими губами я даже почувствовал отсутствие бокового зуба на её верхней десне.

Тогда же на срубах осины –

В дни первые, как повстречались, -

Взасос под парами винными

Мы с мачехой целовались.

Из уст между тем в промежутках

Струился поток её жалоб

О том, что отец мой беспутный,

Совсем её не уважает.

О том, что он бабник, изменщик,

Каких только свет не видел,

Пожизненный алиментщик,

Большой ловелас и бесстыдник.

Похоже, она тоже спохватилась, и заговорила вдруг о дочери: «Обрати внимание на мою Тамару. Она славная девушка. А вы молодые. Правда, с Андреем она не ладит…»

Не знаю, как мы расстались. Помню, я шёл к дому возбуждённый какой-то новой для себя внутренней дрожью. А на утро Мария Ивановна прикладывала к голове холодные компрессы и нюхала нашатырный спирт.

…Через три недели с Чукотки прибыла сестра отца, моя тётя Вера, с мужем и сыном. Перед этим Мария Ивановна в спешке уехала в Находку к своим родителям, где мы с отцом ночевали. Оказывается, исчезла она неспроста, потому что опасалась встречи с Верой. Этому была причина. Когда отец работал тоже на Чукотке, она пыталась, а может, и совратила Петра — мужа Веры. Могла произойти неприятная скандальная встреча.

Обычно мы сидели за столом втроём — отец, Пётр и я — и распивали всё, что хотелось (коньяк, шампанское, водку и прочее), разумеется, за счёт отпускников.

— Надо купить телёнка, — говорил Пётр, — заколоть, и поесть свежего мяса. Так и сделали. На Чукотке такого мяса не было.

Однажды засиделись допоздна, вдруг слышим тревожные крики о помощи. Это кричала Вера. Постель гостям стелили на чердаке. Пётр бросился по лестнице туда. Испуганная Вера возбуждённо рассказала, как кто-то только что залез наверх, и стал пробираться к постели, где она спала с сыном Вадиком. Пётр вмиг спустился и кинулся в клуб, который находился напротив. И через некоторое время вернулся с «ночным гостем».

Им оказался матрос из воинской части, а приходил он к Тамаре — дочери Марии Ивановны, зная, где та спит по ночам. На этот раз она была с матерью в Находке, и матрос нарвался на Веру. За столом он сообщил, что девушка давно ему нравится. «Ну, если имеешь серьёзные намерения, — сказал отец, — то можно на первых порах оказать вам помощь». Однако «серьёзные намерения» осуществились у другого ранее демобилизовавшегося матроса.

Сразу после отъезда гостей мы получили известие о том, что Тамара выходит замуж и просит прибыть в Находку, где состоится бракосочетание. Мы поехали на свадьбу. Суженый Тамары мне понравился. Он даже подарил мне импортную зажигалку. Вскоре новоиспечённый муж увёз Тамару к себе на родину в Новосибирск. А мне довелось побывать в воинской части, где служил тот самый матросик, который лазил на чердак нашего дома.

Поначалу в экспедиции меня зачислили дублёром, то есть работником без зарплаты. Я ездил с отцом, знакомился с буровыми работами. А тут в воинской части задумали построить баню, и надо было решить проблему обеспечения её водой. Обратились в экспедицию с просьбой направить специалиста. Старший геолог, вспомнив, что я учусь на гидрогеолога, направил меня в часть. Так я попал в расположение матросов, где был поставлен на довольствие в пожарную команду и, по моему желанию, стал жить в казарме. Воинская часть представляла собой подразделение морской пехоты. Все здесь были одеты в морскую форму, хотя в море не бывали. Когда я подружился с матросами, помню, посмеивался над тем, что они, небось, девчонкам своим, высылая фотки, пишут: «Прости, любимая, за долгое молчание, но я не мог иначе, так как находился в плаванье». В общем, смеялись. Но и они, словно в отместку, подтрунивали над тем, что мне было далеко не безразлично. Оказалось, что девочку Тамару — дочь Марии Ивановны здесь хорошо знают, а ведь она приходилась мне сводной сестрой. Тамаре шестнадцать лет. Она симпатичная девушка, но, наверное, была предоставлена сама себе, и вместо того, чтобы усердно заниматься уроками, хорошо подружилась с матросами воинской части.

Потом, словно вдруг спохватившись,

Мне дочку свою предлагала,

Которая с ранних лет стала

Подругой морских пехотинцев.