Читаем Тринадцатый ученик полностью

Однако толпа, колеблющаяся масса народа, жила своей жизнью. Будто на гигантском карнавале толкался Паша среди смеющихся, обнимающихся, ссорящихся людей. Смутное чувство узнавания бередило душу. Фрагменты разных историй, знакомых и даже в некотором смысле вечных, разыгрывались во всех уголках необъятного, кипящего зала. Вот две женщины выдирают друг у друга младенца, вот в кружке мудрецов и пророков — два жезла, брошенные на пол, покрываются вьющейся лозой и цветут. Паша немеет вместе с остальными: какой жезл расцвел от волхования, а какой Господним произволением — кто угадает? «Мы потеряли истину и не отличаем добро от зла!»

Прямо у колонны, на мраморном, холодном полу сидит худой юноша, в полудреме склонивший на грудь голову. Хотя все одеты довольно пестро, наряд этого юноши — особенный, одежда его сшита из разноцветных лоскутков материи. Паша останавливается, узнавая юношу, и радость заливает его.

— Иосиф! — произносит он вслух.

Юноша поднимает голову. Неужели человек может иметь такое прекрасное лицо? Сдержанное и печальное, с черными, глубокими глазами… Вот тот, кто знает все о братской любви.

— Я мечтал встретить тебя, прекрасный Иосиф, — выговаривает Паша. скажи мне, что ты думаешь о братстве?

Иосиф не отвечает, лишь каждый шов его одежды как будто набухает кровью. Именно так все и было: братья испачкали одежду его кровью и отнесли отцу: «Смотри, твоего любимого сына разорвал дикий зверь!»

Тогда Паша, торопясь, просит:

— Разгадай мой сон, — и рассказывает о двух братьях и предательстве.

Но Иосиф, внимательно выслушав, лишь качает головой:

— Это не сон.

Да, он прав. Не стоит и обманывать себя. Все это совершится в будущем.

— Или уже совершилось?

Иосиф медленно ведет рукой, как будто открывая Паше новое видение, но и это слишком хорошо знакомо ему: двое в райских кущах на фоне заката.

— Первое предательство — по зову плоти, — говорит Иосиф. — Начало времен. Люди предают Бога.

— И приглашают себе в родители пересмешника, отца лжи, — в ужасе досказывает Паша, а Иосиф кивает:

— Дальше им предавать стало легко, как дышать. Мужчина, отвернувшись от Бога, предал женщину, женщина — детей, и они погибают все. Потеря целомудрия в совокуплении — предательство — смерть.

— Неужели, неужели невозможно порвать эту цепь предательства, ведь были же верные?

И откуда-то из непредставимого здесь, в ветхой истории, новозаветного далека звучит едва слышный, спасительный призыв: «Приидите, верные!..»

— Поют, — встрепенулся Паша — не все еще было потеряно, — ты слышишь, как зовут верных?

Но Иосиф не отвечал.

— Это не так, — горячо проговорил Паша, — не все каины и иуды.

И тут вдруг мучительно припомнилась нерожденная картина: двенадцать у ночного костра, ждут. И выплыло о другом, о верном ученике: «Прежде нежели трижды пропоет петух…»

— Господи, — пробормотал Паша вслух, — неужели нельзя не отступиться? И невозможно соблюсти в себе верность?

Горько было ему. Горько и безысходно. Так, пожалуй, как не бывало еще ни разу в жизни. Он хотел спросить еще о тревожившем подспудно, но постоянно: отчего их всегда двенадцать? И на место предателя находится новый ученик, и в новой истории они шествуют этим заветным числом. Может быть, все дело в следующем — в тринадцатом? В этом проклятом (чертова дюжина), проданном числе? А приди верный тринадцатый да удержись — и дальше словно из рога изобилия посыплется все человечество и прилепится к истине, не спотыкаясь больше на проклятом, предательском пороге?.. Пусть ответит ему Иосиф — разгадчик снов, толкователь смыслов.

— Когда закончится это метафизическое странствие? И жив я или мертв? Скажи наконец!

На единый миг Паша сомкнул ресницы, дабы переждать прихлынувшие слезы, но когда вновь раскрыл глаза — не было никакого Иосифа, не было толпы, огненной Саломеи и отрубленной главы, не было волхвов и пророков, а полная тишь и пустота в общежитских стенах. Только пыль стоит в солнечном потоке, ни осколочка нет на полу. В смятении глянул — и витража нет, но вместо него — напоминанием о миновавшей буре — просто широкий лист фанеры.

— Сколько же прошло времени? — вопросил Паша, но никто не ответил, да и кто может отвечать за протекшие в видениях часы?