Читаем Три дочери полностью

Бесцельно помотавшись часа два по Москве, страшась тех слов, которые он может услышать от Солоши, дед Василий все-таки решился, переломил себя и явился в дом на Сретенке.

Едва переступив порог, он повалился на колени.

– Прости меня, Солошенька, – простонал Василий, в молитвенном движении вскинув руки.

Солоша не ответила, даже не обернулась на стон мужа, словно бы того не существовало вовсе. Лишь по лицу ее проползла брезгливая тень, – проползла и исчезла. Василий оторопело потряс головой и на коленях двинулся к Солоше.

– Прости меня, пожалуйста, – попросил он, в голосе его зазвенели слезы. – Побей меня, выругай как следует, но только прости. И вообще это совсем не то, о чем ты думаешь. Я эту даму спас, из горящего помещения вытащил.

Молчала Солоша, по лицу ее, по бледным запавшим щекам, по угрюмым, словно бы остановившимся глазам было понятно, что Василий Егоров для нее сегодня перестал существовать. Был дед Василий и не стало его. Но дед Василий этого не понимал и на коленях тащился за женой.

– Солоша, позволь мне все тебе объяснить, – талдычил он упрямо и чистил своими брюками пол в комнате, кашлял, выплевывал что-то в кулак, пробовал обратить на себя внимание, но Солоша словно бы не видела мужа: был дед Василий и не стало деда – опалился.

Ей хотелось плакать, но она сдерживала себя, хотелось кричать, но крик застревал в горле, он, кажется, вообще замерз там – не протолкнуть, хотелось кинуться на мужа с кулаками, но она и этого не делала. Если бы кинулась, выплеснула бы наружу боль, образовавшуюся внутри, и тогда Солоше было бы легче. Но она сдерживала себя, все, что возникло в ней, наружу не выпускала, держала внутри, и ей становилось все хуже и хуже. Главное – вытерпеть, не сорваться…

Если сорвется – боль будет сильнее, в конце концов может вообще захлестнуть ее. И тогда она захлебнется, совсем непонятно будет в таком разе, чем все закончится… Может даже остановиться сердце.

– Солошенька, прости меня, пожалуйста, – продолжал ныть, ползая тенью за женой Василий, давился болью, слезами, еще чем-то, но Солоша так и не обратила на него внимания. Ни головы не повернула, ни слова не сказала – не то, чтобы слова, даже звука, запятой не произнесла…

Кончилась любовь.

До самой смерти Василия Егоровича Егорова, – скончался он в пятидесятом году, – Солоша не подпускала его к себе, не разговаривала и вообще делала вид, что главы их семейства не существует вовсе. Нет его на свете и все тут. Умер он. Умер задолго до того, как друзья проводили его в последний путь.

Умирал дед Василий трудно, – в оборот его взяла тяжелая иссасывающая болезнь: на своем непростом производстве он заработал рак.

Даже когда он лежал в постели, уже не поднимался, не мог говорить, но все понимал, находился в сознании, взглядом просил у Солоши воды, та приносила ему кружку, и дед Василий, который уже и кружку-то не мог держать в пальцах, обращал к ней умоляющий взгляд – прости! – но Солоша с каменным лицом отворачивалась от него.

Так она и не простила своего мужа: обиду тот ей причинил смертельную, переступить через нее Солоша не смогла.

Как подросла и стала настоящей красавицей Вера Егорова, население дома номер двенадцать даже не заметило. Наверное, не до того было – все заняты делами по горло, у каждого свои заботы, взгляд зашоренный, движение – только по тротуару, а что находится за пределами тротуара, уже не видно.

Что находится на тротуаре, замечают только самые любознательные.

Верка успешно окончила школу, за нею – мудреные геолого-поварские курсы и в один из летних вечеров объявила матери:

– Я уезжаю в геологическую экспедицию.

– Куда? – Солоша недовольно приподняла брови.

– На Шпицберген.

– Куда-куда?

– На Шпицберген. Есть такой остров на севере.

– Не сидится тебе дома, Верка. В Москве тоже можно найти хорошую работу.

– Но таких денег, как на Шпицбергене, в Москве не платят.

– Ишь ты, деловая какая! Денег захотелось!

– Захотелось, – лицо у Веры сделалось упрямым, каким-то незнакомым. – А тебе разве не хочется иметь фартук денег?

– Фр-р-р, – по-старушечьи фыркнула Солоша, становясь похожей на древнюю птицу, оборвала разговор: ей не понравилось, что дочь приняла важное решение в одиночку.

Через час она позвонила на работу Елене, попросила:

– Поговори, пожалуйста, вечером с Веркой.

– А чего, случилось что-то?

– Случилось. Она сама тебе расскажет, в чем дело, – голос Солоши сделался хриплым, чужим – давно Лена не слышала у матери такого голоса.

– Но что произошло, скажи хоть, мам!

– Вечером. И вообще пусть эта соплюшка с общипанным задом тебе сама все изложит. В деталях.

– Ладно, мама, не тревожься. Все будет в порядке.

Вечером Елена обняла младшую сестру, прижала к себе.

– Рассказывай, чем ты вывела мать из равновесия? Она даже на ногах стоять не может.

Лицо у Веры стало напряженным, она медленно покачала головой.

– И не думала выводить ее из себя. Просто сказала, что устроилась работать в геологическое управление, и меня направляют в экспедицию на Шпицберген.

Елена глянула на сестру удивленно, будто видела ее впервые.

– Это же где-то около Северного полюса. Так?