Читаем Тревога полностью

Он шагнул к бугру, заметил, как кто-то бесшумно метнулся в густые заросли курая. Нашел несколько подорожников, промыл в луже, разложил на колене и тщательно обтер. Вытащил белый платок, величиной с косынку, и обтер руку раненого. Аккуратно наложил на рану листки, платок разорвал надвое. Забинтовал руку, обмотал ее шарфом. Выше раны, как жгутом, перетянул потуже.

— Судить будете?

— Есть за что судить тебя, Федор. Я не об этом. — Монин показал на вспухшую руку, которую пытался втиснуть в левый рукав куртки, но не смог и накинул кожанку на плечо. — От тебя живого больше пользы будет, чем когда в гробу. Ты вот обрез сварганил, значит, думаю я, ничего не понял в новой жизни. У тебя белые спалили дом в Мариинке, а у меня — в Акмолинске. Отца и братьев в тюрьму бросили, пытали, издевались, старший так и погиб от побоев и ран. Имущество все разграбили и сожгли. Так кто у нас с тобой враг? Белые да ихнее охвостье, много его еще осталось. Вот мы с ним и воюем, а ты Шайтанову на своих же товарищей стучал, а теперь в меня палишь. Не резон получается. Ты при Шайтанове в местной команде служил, и другие — тоже. А сколько среди них честных оказалось? Только за то, что служил, у нас к стенке не ставят. Верно, выяснять приходится, кто как себя вел и какие дела вершил. За тобой есть грех, серьезный грех, так вот пойди да искупи свою вину…

— Я убить тебя хотел.

— А я хочу тебе помочь.

— Говори, на все пойду!

— Ты был рядом с Шайтановым.

— Был, раз знаешь, — писарем…

— Ну, допустим, тебе приходилось не только писать!

Федор насупился и сник. Искоса глянул на отброшенный в дальний угол брички обрез. Выходит, все знают. Знают, что порол беглых.

— А еще что?

— …но и читать, — продолжал Монин.

— Чего читать? — отлегло от души Федора.

— Резолюции, распоряжения Шайтанова на письменных представлениях о расстреле. Без суда и следствия. Назови фамилии.

— Их было много. Подавали списки. Запомнил фамилии Майкутова, Слонова, Лушникова, Щеки, Федосеева.

— В Мариинке ты напишешь об этом и передашь бумагу мне. И укажи, кто может подтвердить.

От нервного напряжения у Шкурова на лбу выступила испарина.

— Но ведь они меня…

— Ты доложил Шайтанову о телеграмме штабс-капитана Воскресенского? Шайтанов депешу отослал в Курган, что среди беглых есть участники мариинского восстания, их тотчас же расстреляли.

«Им все известно», — снова сокрушенно подумал Федор.

Он назвал фамилии невольных свидетелей преступлений Шайтанова.

— Кто из Мариинки докладывал Шайтанову, Ванягину, Катанаеву о подготовке восстания, о силе и вооружении повстанцев?

Шкуров долго молчал. Шелестел под колесами брички мокрый песчаник.

— Ладно. Вспоминай…

— Язов, поп Шушмарченко, Шабуянов, Лосев, Яровой Петр…

— Где они сейчас?

— Чего не знаю, того не знаю… Да спрячь ты свою пушку, не терзай душу!

— Ты присутствовал при допросах колчаковцами предателей, выдавших повстанцев? Где эти протоколы, у кого спрятаны?

Федор молча слушал.

— С кем Шайтанов вел дружбу?

— В Атбасаре наездами бывал есаул Петр Волосников, родственник атамана. Они с ним, кажись, где-то вместе служили. Здесь пьянки устраивали.

— Это его жена живет в Атбасаре?

— Да, и двое детей. Недалеко от дома старухи Ереминой, что по сей день все ходит в трауре, да сама с собой разговаривает…

— У нее на то своя причина, а горе перенесла такое, что не придумаешь. А все твой Шайтанов. Кстати, где он сейчас?

— Христом-богом клянусь, не ведаю.

— А Петр Волосников?

— Не знаю. Но из Атбасара вместе подались.

— А где же семья Шайтанова?

— Сказывали, будто жена с двумя детьми в Тобольске.

Шкуров что-то вспоминал.

— Постой! — выкрикнул он. — Я же смотрел в клубе постановку, сочинил ее кто-то знающий, из местных. Синеблузники выступали, артисты самодеятельные. Пьеска та, помню, про любовь и смерть, главное же в ней не про то. Главное, о подавлении Мариинского восстания. Там и про Шайтанова есть! Так оно и на самом деле было. Красные арестовали Волкова, полковника Катанаева, капитана Ванягина. «А где палач Шайтанов?» — спрашивают. Генерал отвечает: «Он адъютантом Колчака стал, и вместе с ним проследовал на восток». Должно быть, так оно и было…

Вдали показалась сопка Амантай, а в полукилометре от нее раскинулось село Мариинка.

— Слышишь, Федор, сдай сам свой обрез в милицию. В Атбасаре, Акмолинске и еще где — все равно. Снеси Владимиру Федоровичу Савельеву, а можешь у Курмангалиева оставить. Вот мой тебе совет, — сказал Монин на прощанье оторопевшему вознице…

Монин прибыл в Мариинку для того, чтобы на месте поговорить со свидетелями мариинской трагедии, попытаться определить степень личного участия Шайтанова в кровавой расправе над крестьянами. Раненая рука, казалось, не беспокоила.

Монин подошел к дому на окраине села, постучал. Открыла пожилая женщина. Завидев незнакомого человека, она растерялась. Пристально всмотрелась в лицо, увидела пустой рукав кожаной куртки.

— Ах, боже мой, сынок, ты, никак, раненый! Да входи же, чего стоишь?