Взгляд Валендреа упал на печь. Она стояла в дальнем конце помещения, металлическая подставка приподнимала ее над мозаичным полом. Труба дымохода, сужаясь, уходила в одно из окон, и ее знаменитый дым должен был возвестить об успехе или неудаче голосования. Валендреа надеялся, что в печи не придется слишком часто разводить огонь. Чем больше состоится голосований, тем меньше у него шансов на победу.

Нгови стоял во главе собрания, сложив руки перед собой. Валендреа отметил про себя выражение уверенности на лице африканца и надеялся, что наставший для камерленго звездный час будет недолгим.

— Extra omnes, — громко произнес Нгови. — Всем выйти.

Хористы, прислуга и тележурналисты повиновались. Остаться разрешалось только кардиналам, тридцати двум священникам, монахиням и техническому персоналу.

Пока двое сотрудников службы технического контроля осматривали центральный неф, помещение погрузилось в напряженную тишину. Работникам надлежало убедиться в отсутствии подслушивающих устройств. Дойдя до железной решетки, оба остановились и знаками показали, что все в порядке.

По кивку Валендреа они удалились. Эта процедура будет повторяться ежедневно до и после каждого голосования.

Нгови двинулся по центральному нефу между собравшимися кардиналами. Он миновал мраморный алтарь и остановился у бронзовых дверей, которые в этот момент запирали. В капелле стояло полное безмолвие. Хоровое пение и шарканье ног по коврикам, покрывающим мозаичные полы, сменились мертвой тишиной. Снаружи послышался скрип ключа в замочной скважине и звук запираемого замка.

Нгови подергал за дверные ручки.

Заперто.

— Extra omnes, — повторил он.

Никто не ответил. Никто и не должен отвечать. Молчание означает, что конклав начался. Валендреа знал, что снаружи здание опечатали свинцовыми печатями, символизирующими закрытость собрания. Имеется и еще один выход из Сикстинской капеллы — через него участники конклава будут ежедневно проходить, направляясь в здание Санта-Марте и возвращаясь оттуда, — но по традиции без печати на дверях нельзя было начинать процедуру выборов.

Нгови прошагал к алтарю, повернулся лицом к кардиналам и произнес слова, которые Валендреа слышал от другого камерленго здесь же тридцать четыре месяца назад:

— Да благословит вас всех Господь. Начнем.

Глава XXXXIII

Меджугорье, Босния и Герцеговина

28 ноября, вторник

14.30

Мишнер внимательно осмотрел одноэтажный дом, выстроенный из камня и местами покрытый мхом. По стенам беседки вилась засохшая виноградная лоза, а единственным украшением служила деревянная вертушка, висящая над окном. Небольшой огород в боковом дворике, казалось, с нетерпением ждал приближающегося дождя. Вдали вырисовывались силуэты гор.

Чтобы найти дом, им пришлось дважды спрашивать местных жителей. Они сначала не хотели показывать дорогу и сделали это только тогда, когда Мишнер объяснил, что он священник и ему очень нужно поговорить с Ясной.

Ведя за собой Катерину, он подошел к дому и постучал в дверь.

Им открыла худощавая, как подросток, женщина с миндальным цветом лица и темными волосами. Приятное лицо, добрые карие глаза. Она испытующе смотрела на них, и Мишнер почувствовал себя неуютно. Ей было около тридцати, у нее на шее висели четки.

— Мне пора идти в церковь и некогда разговаривать, — сказала она. — Я с удовольствием поговорю с вами после службы.

Она говорила по-английски.

— Мы пришли не за тем, за чем вы думаете, — ответил Мишнер.

Он вкратце объяснил ей, кто он такой и зачем приехал.

Она никак не отреагировала на его слова, как будто к ней каждый день приезжали гонцы из Ватикана. Наконец, поколебавшись мгновение, она пригласила их войти.

Интерьер дома простой и более чем скромный. Сквозь полуоткрытые окна с потрескавшимися стеклами в комнату проникал солнечный свет. Над камином — изображение Девы Марии, окруженное мерцающими свечами. В углу — статуя Девы. Вырезанная из дерева фигура одета в серое платье со светло-голубой отделкой. Ее лицо скрыто светлой вуалью, подчеркивающей волнистые пряди каштановых волос. У нее теплые выразительные голубые глаза. Мишнер узнал эту фигуру: Фатимская Дева.

— Почему Фатима? — спросил он, указав на резное изображение.

— Это мне подарил один паломник. Мне она нравится. Совсем как живая.

Мишнер заметил, что правый глаз Ясны слегка подрагивает, и ее бессвязные реплики и вкрадчивый голос внезапно вызвали у него подозрения. Он подумал про себя, не находится ли она под воздействием какого-нибудь психотропного вещества.

— Вы утратили веру? — вдруг тихо спросила она.

Вопрос застал его врасплох.

— Разве это так важно?

Она указала взглядом на Катерину.

— Она отвлекает ваши мысли.

— Почему вы так считаете?

— Сюда редко приезжают священники в сопровождении женщин. Особенно в мирской одежде.

Мишнер не собирался отвечать. Они все еще стояли, поскольку хозяйка так и не предложила сесть, и это было не самым хорошим началом разговора.

Ясна повернулась к Катерине:

— А вы вообще не верите. И никогда не верили. Как, должно быть, страдает ваша душа.