Читаем Третий Меморандум полностью

Баковый матрос – четырнадцатилетний курсант с редким именем «Матвей» – наконец понял, что от него требуется. Поднырнув под отчаянно хлопающий на ветру переднюю половину разрезного грота (Стась по инерции именовал его стакселем) он подхватил багор, поймал железным наконечником, увенчанным шариком, люверс на шкотовом угле, как мог далеко, вынес отчаянно хлопающий парус за борт, навстречу напору ветра. Парусина послушно выгнулась, принимая нагрузку, и ял попятился кормой вперёд, медленно, неохотно переползая носом линию ветра. На корме скрипело – Неретин дёргал туда-сюда железной загогулиной румпеля – подгребал пером руля, пытаясь заставить шлюпку ворочаться пошустрее.

– Не отпускай стаксель! – орал в жестяной матюгальник Стась. – Держи, пока не увалитесь, бляха-муха…!

Ял, наконец, перешёл на другой галс; грот туго хлопнул, наполнившись ветром. Баковый сам, без понуканий, опустил отпорный крюк – стаксель заполоскал, мотая в воздухе шкотом, упущенным разиней-стаксельным. Шлюпка немедленно рыскнула к ветру, потеряла едва-едва набранную скорость и снова, в четвёртый раз за это утро, беспомощно зависла в левентик.

– … тудыть вас в качель, через семь гробов, с присвистом…!

– Кудревато выражаешься, адмирал… – Казаков покосился на Стася. – Нет, чтобы как все, матерком…

– С яхтклуба привык. – безмятежно ответил Крайновский. – Там материться не принято – всё же в одной команде и преподы и студенты, некузяво, – вот и заимствовали как бы морские загибы из популярной литературы. А здесь – само, понимаешь, вырывается. А что, чем плохо-то?

Александр пожал плечами – ничем, мол. Поначалу, в дни всеобщей растерянности, что Совет, что вообще старшие пытались бороться с употреблением ненормативной лексики – из неосознанных педагогических побуждений – но потуги эти быстро сошли на нет. У морячков, спасибо Стасю, густая брань, висящая в воздухе при любых работах, хоть носила нейтрально-романтический, почти литературный характер – воспитанники охотно подражали шефу. Способ выражаться стал своего рода фирменной маркой «навигацкой коллегии» – до тех пор, пока не будет уверенно освоена походка «вразвалочку».

На яле, наконец, справились с ситуацией – Неретин тычками и руганью заставил команду разобрать вёсла, и теперь многострадальная шлюпка, перевалив таким варварским способом на другой галс, набирала скорость. Вёсла на всякий не убирали – они так и торчали по бортам яла. Гребцы сидели на банках, придерживая мотающиеся в такт размахам волн тяжеленные, налитые свинцом вальки. Крайновский, увидав столь вопиющее нарушение морских традиций скривился и схватился за жестяной раструб:

– Весла долой! Вёсла, говорю, уберите, вывесили тут…! И на пайолы, сядьте, муфлоны лабрадорские, храпоидолы… на дно, на дно шлюпки, кому говорят! Неретин, как сойдёте на берег – всей команде наряд вне очереди, задолбали, мля..! А потом – руководство по шлюпочному делу зубрить, сам зачёт принимать буду, бездельники хр..вы!

«…Мать-мать-мать…» – привычно откликнулось эхо…»

Казаков отвернулся и пошагал к сходням, перекинутым с борта флагмана на импровизированный пирс. Доски заскрипели, прогнулись под начальственной тяжестью. «Надо бы поскорее нормальный пирс возводить…» – мелькнула народнохозяйственная мысль. Надо, надо… пирс, навесы для шлюпок, бревенчатые слипы для них же – и это только по морским делам! Где, спрашивается, взять свободные руки, брёвна и прочие пиломатериалы, гвозди, наконец? Координатор и Совет зашивались, пытаясь растянуть штпаное-перештопаное лоскутное одеяло рабочих бригад на всю колонию…

«Тариэль» еле заметно покачивался. Хозяева, выбирая место для колонии, не поскупились – широкая бухта, окаймлённая грядой песчаных дюн, с моря оказалась прикрыта своего рода природным волноломом, баром из песчаных же отмелей, тянущихся вдоль берега и смыкающихся с ним западным – правым, если стоять лицом к морю – краем. Там можно было даже выйти на песчаную гряду и пройти по ней почти до середины, не замочив ног – во всяком случае, в отлив. В прилив глубина между песчаными плешами кое-где доходила до пояса. С моря на природный волнолом накатывали волны, но в самой «акватории» волнение почти не ощущалось.