Читаем Третий король полностью

Но где же пятая картина? Та, которую принес в библиотеку незадолго до своей гибели хранитель Янас? Убийца застрелил его — и остался с двумя полотнами. Одно, которое висело на стене, он передал своему сообщнику в машине, получив взамен прекрасную копию. Вернувшись в библиотеку, убийца повесил ее на место Риберы. Но что он сделал с копией, принесенной хранителем? Не мог же он ее просто бросить! Нельзя было и спрятать ее прямо в библиотеке, потому что убийца понимал, что при обыске полиция найдет ее и установит связь убийства с «Третьим королем». Уничтожить или сжечь холст убийца не успевал — ведь он должен был как можно скорее вернуться к себе и сделать вид, что спит. Не забудем и о страхе, который его гнал с места злодеяния. Так что у него оставался единственный выход: забрать картину с собой! Но и открыто держать у себя в комнате копию, которая лежала у хранителя в запертом сейфе, он не мог. Жаль что все это дошло до меня очень поздно, и Катажина чуть было не поплатилась за мою недогадливость жизнью. Когда мы вдвоем пытались отыскать в библиотеке эти таинственные колокольчики, приоткрылась дверь оружейной и кто-то выстрелил в мою спутницу из арбалета. Я кинулся в оружейную, но этот кто-то повернул в замке ключ, а высадить такую дверь плечом абсолютно невозможно. Уж не орудует ли тут маньяк, спросил я себя. Ведь кто бы ни был убийца, чего бы он ни добивался, он не мог сводить никак счетов с женой поэта, которая приехала совсем недавно, в Борах никого не знала и, как говорится, мухи не обидела. С другой же стороны, покушение могло иметь и крайне серьезные мотивы. Я задумался — и вдруг понял!

— Что поняли? — забеспокоилась Ванда.

Вечорек улыбнулся.

— Разрешите мне еще раз вернуться ко второму выстрелу. Итак, дверь в оружейную захлопнулась,  мы с коллегой остались вдвоем. Тогда я схватил Катажину за руку и побежал с ней к другому выходу. Меньше чем через минуту мы спустились в подвал, подошли к мастерской пана Вильчкевича и невольно подслушали обрывок его разговора с пани Вандой. Они... гм... горячо обсуждали преступление. Но я, в отличие от них, уже знал имя убийцы.

Капитан оставил без внимания глубокий вздох облегчения, который вырвался у Вильчкевича, и повторил:

— Я знал, кто убийца, потому что никто на свете даже чудом не сумел бы быстрее нас добежать до подвала. Так что ни пан Вильчкевич, ни пани Ванда не могли стрелять в мою спутницу. И в нашем списке осталось только одно имя — пани Магдалена Садецкая.

Не понизив и не повысив голоса для эффектной концовки, он предельно спокойно продолжал:

— Но что могло побудить Магдалену Садецкую к убийству женщины, которую я представил вам как свою супругу? Это казалось нелепым!

— Какое счастье! — Садецкая нервно засмеялась. — А то я света белого не взвидела, оставшись на поле боя одна-одинешенька...

— Однако я понял, что заставило вас выстрелить.

— Вот как? — еле слышно спросила Садецкая.

— Да. Мне вспомнилась одна незначительная сценка в коридоре. Я расскажу ее для всех, хотя знаю, что вам, пани Садецкая, она врезалась в память очень глубоко. Мы с коллегой шли по коридору, когда открылась дверь пани Садецкой, и она попросила у нас спички. Моя спутница полезла в карман, протянула вам коробок и при этом заметила, что пола ее халата испачкана какой-то белой краской. В то время я не придал особого значения ее открытию — что было с моей стороны непростительно: ведь где картины, там и краски! И когда на поле боя, как только что остроумно выразилась сама пани Магдалена, она осталась в одиночестве, я задумался, зачем она хотела убить мою коллегу. И я все понял. Краска!

— Что? Какая краска? — недоуменно спросил Марчак.