Читаем Третья пуля полностью

Спустя пять десятилетий в мою жизнь вошла опасность. Угроза разоблачения, отмщения и гибели. Поэтому я сижу здесь, нежась в теплых лучах солнца, за столом, на котором лежат юридические документы и стоит стакан с шариковыми ручками, и пишу собственную историю. В любой момент в течение нескольких следующих дней может раздаться телефонный звонок, и мне скажут, усугубилась ли угроза или исчезла вовсе. Но поскольку я привык завершать начатое, то постараюсь закончить эту рукопись, каким бы ни стал исход разворачивающейся драмы. Если мою работу не прервет пуля, рукопись будет храниться в сейфе. Возможно, когда я умру, она обнаружится и не оставит камня на камне от всех бытующих ныне версий событий пятидесятилетней давности. Возможно, она исчезнет, брошенная в печь, подобно санкам Гражданина Кейна[33]. Это не в моей власти, и, следовательно, меня не волнует. Я знаю только то, что впервые предаю эту историю бумаге. Говори, память.

Хотя по натуре я сдержан, довольно поверхностен и не склонен к самоанализу, считаю необходимым изложить краткие сведения о своем происхождении. Меня зовут Хью Обри Мичум. Я происхожу из уважаемого в Хартфорде семейства Мичумов. Мои предки — старые янки, трудившиеся машинистами и жестянщиками и возделывавшие весьма трудоемкие угодья Коннектикута. Они были известны своей предприимчивостью, спокойными и строгими чертами лица, густыми волосами и немногословностью, и через каждое поколение тонкой черной нитью проходили алкоголизм и меланхолия. Моя личность сформировалась под влиянием трех наставников, и я хочу коротко остановиться на них.

Первым был человек по имени Сэмюэль Кольт. Я был достаточно мудр, чтобы выбрать себе в качестве прапрадеда злобного тирана по имени Сайрус Мичум, владельца магазина скобяных изделий. Он сделал одну умную вещь — поверил в юного Сэмюэля Кольта и его изобретение, получившее название «револьвер», и вложил деньги в предприятие по производству нового вида оружия в Коннектикуте (первое предприятие в Нью-Джерси разорилось). Это стало чрезвычайно удачной инвестицией, плоды которой пожинали все последующие поколения Мичумов. У нас имелось все, чего только можно пожелать, и мы делали то, что хотели, а не то, что должны были. Мы учились в лучших школах, жили в больших домах на холмах под вязами, предавались всевозможным развлечениям и слышали, как наших отцов величали «сэр». Мы счастливо пережили геноцид индейцев, Первую мировую войну, крушение нацистской империи и Великой Сферы Сопроцветания Восточной Азии. Некоторые из нас гибли в каждой из этих кампаний. Мой отец, карьерный дипломат, работал в Париже, где и я жил в 1931–1937 годах и легко овладел в совершенстве языком, состоя на службе в Государственном департаменте. Одновременно служил и в другом учреждении — прославленном и, подобно всем разведывательным организациям, почти совершенно бесполезном, носившем название Управление стратегических служб, которое было еще более красным, чем Москва в тридцатые годы. Затем он вернулся в Штаты, где продолжил карьеру. Спасибо полковнику Кольту.

Здесь я должен сделать отступление по поводу языка, которым овладел «легко и в совершенстве». Это отнюдь не французский, хотя я говорю по-французски, а русский. Моя нянька Наташа была белоэмигранткой и княгиней — не меньше. Утонченная, культурная дама. Она вращалась в высших кругах русской эмиграции. Париж в предвоенные годы стал настоящей белогвардейской Москвой. Плотность эмигрантского населения в нем была выше, чем где-либо на планете. Замечательные люди, в высшей степени культурные и развитые, обаятельные, остроумные, до чрезмерности отважные, чрезвычайно одаренные, неутомимые в сражениях и литературе. В конце концов, Россия подарила миру не только Набокова, но также Толстого и Достоевского. Будучи маленьким мальчиком, я посещал вечера, на которых присутствовал сам Набоков, хотя и не помню этого. Мои родители были слишком заняты своими делами и игнорировали меня, за что я им благодарен. Я общался почти исключительно с Наташей, в результате чего русский стал моим первым языком — с легким аристократическим налетом. Это объясняет многое из того, что произошло впоследствии.