Читаем Трем девушкам кануть полностью

– Она же ждала его в машине, когда я ловил Севу на сапоги.

– Ну и что? Она даже не отрицает, что он ее возлюбленный. Куда только не отвезешь любимого и не подождешь. Ставь, Юрай, точку. Ты хорошо поработал. Твою бы энергию да в мирных целях. Но все. Дело закрылось. Я проверил. Смерть твоего Лоди – несчастный случай.

– Зачем же меня пужали в милиции?

– И еще попугают. Ты на крючке остался. В какие блокноты-компьютеры ты вписан, даже предугадать невозможно, поэтому я тебе и говорю – все. Партия сыграна вничью, что меня, кстати, и беспокоит. Лучше бы ты проиграл вчистую. Но на твоей совести есть смерть, и это всегда опасный момент.

– А на их совести четыре смерти.

– Да кто же считает эти смерти? Юрай! Замолкни! Затихни! Успокойся! Все, что мог, ты уже совершил. Езжай в отпуск.

И Юрай поехал к маме.

* * *

На три дня хватило маминого терпения. На четвертый, жаря яичницу, мама тихо сказала, не глядя ему в лицо:

– Знаешь, ты мне лучше сам скажи все плохое про себя, чтоб я не думала еще худшего. А то ты молчишь, а я решу, что ты человека убил. Скажи все плохое, Юрай, скажи.

Поедание этой яичницы могло бы попасть в учебник по самой тонкой дипломатии. Юрай подробно рассказал парочку журналистских историй, которые «душу вынули». Об аллергии от стройки в подъезде. «Такая едучая у них краска, сначала даже вкусно пахнет, а потом не отчихаешься». Про грипп: «Я тебе не писал, но так поносил в зубах. Зверь прямо». По реакции мамы – слушает, но молчит, за фразу не цепляется, дополнительных вопросов не задает – Юрай понял: номер не проходит. Ни работу, ни чих хоть на аллергию, хоть на грипп не считает она достаточным основанием «такого вида сына». Еще немного, и она как бы в шутку, а у Юрая сердце ухнет, скажет: «Нет, сыночек, признавайся – убил человека?» Вот тогда, а можно сказать и вдруг, ни с того ни с сего, Юрай ляпнул про Нелку: встретились, мол, через время и оказалось – именно она нужна.

– Господи! – закричала мама. – Слава тебе. Я уже думала, что ты у меня порченый. Теперь сколько пишут про разное…

Тут уже Юрай вскрикнул:

– Ты за кого же меня посчитала? Я давал для этого основания? Ты с моими девчонками, что ли, не разбиралась?

Но мама не сдавалась:

– Время, сынок, перевернутое, а люди и того пуще. Я тут читала, даже пол меняют, ну ты скажи, что надумали! Бог тебя придумал, мама с папой осуществили, а они прутся к хирургу, ну? Юрай, это же какое-то черт-те что… Значит, у тебя есть девушка… Слава богу, что я могу еще сказать?

– У меня их навалом, – ответил Юрай.

– Это ни к чему, – возмутилась мама. – Тогда я повторяю вопрос: девушка в единственном числе у тебя есть?

Так как фотографии не было, пришлось живописать Нелку словами. Оказалось, это приятное дело – вспоминать ее подробно, давая определения рукам, ногам, глазам. Почему-то остро возникла и тревога – можно ли положиться на Сулему? Не ляпнет ли она при случае, как и каким макаром Юрай у нее приходил в себя. Узнай про это Нелка, не простит ведь. А что, собственно, прощать, что у них было? Ничего. Так… Несколько встреч. Один раз она его побитого выхаживала. На презентации у бывших комбоссов на подоконнике рядышком посидели. Явится некто, слова какие-нибудь скажет – и нету Нелки. Даже не скажешь потом «отбил, мол». Она к нему не то что не прибитая, ниточкой не привязанная. Юрай так себя расчесал, хоть садись и уезжай. «Ну и нервный я стал, – иронизировал над собой Юрай. – Сейчас в мамин фартук мордой и в плач. С подвывом. Я знаю, кто умел так рыдать – Сева покойный, вот уж мастер был на крупную слезу, не было ему равных».

Вот на мыслях о покойнике пришло не то что успокоение, а возвращение к месту и времени. Какими бы они ни были – страшные, трагичные, в чем-то им самим сотворенные, – но не отпихнешь, не откажешься. Тебе фальшивыми слезами рыдал Сева, и для него ты, Юрай, отвинтил болты и гайки на перилах балкона. Ну и как? Победил ты, Юрай? Или проиграл?

– Я погуляю, – сказал он маме, предварительно наплетя, что Нелка абсолютно старорежимная девушка, не пьет, не курит, индейского раскраса лица не позволяет, любит Тютчева и неплохо рисует акварели. При чем тут Тютчев? При чем акварели? Он ведь понятия про это не имеет, но получалось, что он уверен: мама никогда не узнает, что на самом деле любит Нелка. Мысль оказалась почему-то болючей, как будто он не то что похоронил Нелку – Господи, спаси! – а отправил как минимум в эмиграцию. Куда-нибудь на Север (почему?), к белоглазым норвежцам, которые давно живут опрятно, как цивилизованные люди, ездят на лыжах, уходят в море… Абсолютно пристойная страна для хорошей пристойной девушки. Какая только дикость не приходит в голову! На кладбище, Юрай, на кладбище!