«Собственно, тревога эта появилась раньше, — подумал Денисов, — когда Фесин рассказал о результатах проведенного им небольшого следствия в юридической консультации. Когда он сказал: „Шерп незаметно наблюдал за своей новой подругой. Не шел рядом, а именно следил…“ Уже неважны были попытки объяснений: „Ревнив!“ „Он и жену ревновал! Причем как-то особенно унизительно…“ Потом было сообщение соседки из третьего подъезда: „Мужчина молодой, стройный. С адвокатом не сравнить!“ И снова что-то похожее на слежку за Белогорловой…»

Денисов огляделся по сторонам. Никого не было вокруг. Дом продолжал жить нешумной ночной жизнью.

Денисов услышал негромкий стук в соседнем подъезде — освещенная кабина лифта медленно поползла вверх.

— Откуда ты звонил в отдел? — спросил Денисов, у младшего инспектора.

Тот показал рукой в глубь аллеи, окружавшей школу:

— Там автомат.

Телефон, к которому ходил Ниязов, был достаточно далеко — за это время Шерп мог, безусловно, уйти. Поехать в отдел внутренних дел, на вокзал, на что Денисов втайне рассчитывал.

Они вошли в подъезд, подошли к лифту. Здесь было не так знобко. Ниязов кашлянул — звук тотчас отдался от стен.

«Словно огромная ушная раковина», — подумал Денисов.

Он нашел почтовый ящик Шерпа, заглянул в щель.

Записки, которую, по просьбе Денисова, должна была оставить адвокату соседка, в ящике не было.

«Взял или соседка забыла оставить…»

Чувство тревоги не отпускало Денисова, он поманил младшего инспектора.

Вдвоем, стараясь не шуметь, они направились к лестнице. Уродливые, расплющенные звуки поползли вверх, деформированные лестничным колодцем.

«Только звук обособляет тишину, — подумал Денисов. — Без звука тишины нет».

На площадке второго этажа Ниязов остановился, подошел к радиатору центрального отопления, прижался спиной к решетке.

Денисов поднялся выше.

Дверь в квартиру Шерпа была закрыта, но что-то подсказало Денисову, что она не заперта. Он осторожно подал ее вперед, в тесный коридорчик.

При свете, упавшем с лестничной площадки, Денисов увидел еще дверь — в комнату, старую выцветшую циновку, в углу — тумбочку с телефоном, над ней горел ночник.

Сразу у двери, сбоку, на калошнице, вытянув ноги и разметав руки по сторонам, полулежал человек. Он был без шапки, в расстегнутом полушубке, на груди, расплывшись по белой сорочке, чернело пятно. Между калошницей и тумбочкой, ближе к углу, валялись очки, шапка, листок бумаги, сброшенная с аппарата телефонная трубка. — Еще дальше — маленький хромированный пистолет.

На листке бумаги Денисов разобрал: «…Звонил инспектор…» Строчка завершалась с обратной стороны листка.

Шерп был мертв.

7

— … О нем я почти ничего не знаю. На этом и строился расчет. Если меня задержат, даже нечего рассказать. Обрывки незначащих фраз, обмолвки.

— Что вам известно о его прошлом?

— Об этом я могу только догадываться. На свободе он был временным безымянным статистом. Да и не стремился кем-нибудь стать. В колонии, как я понял, его знали такие же, как он. С ним считались, кто-то перед трепетал.

Много на эту тему он не распространялся.

Зато мог часами рассуждать о всяких хитростях и уловках. Это была его любимая тема, в этом вопросе он мог считаться докой. Но особенной заботой были документы, кривы

— Он всегда рекомендовался приезжим…

— Да. Но если бы вы его задержали и направили бы запрос: «Проживает ли такой-то по такому-то адресу и где в настоящее время находится?» наверняка поступил бы ответ: «Человек, которым вы интересуетесь, действительно здесь проживает, действительно убыл к вам и ничего компрометирующего за ним нет». Так он старался все обставить. Обычно долго охотился за нужными документами. В последнее время, я знаю, он искал бумаги какого-нибудь инвалида труда или детства, не состоящего на воинском учете. Короче: все его мысли были заняты тем, как бы ввести в заблуждение того, кто потом будет его искать.

— Арсенал был действительно разнообразен?

— Нет. Мог подбросить на месте преступления окурки, хотя сам не курит.

Какие-нибудь характерные, вроде от «Герцеговины Флор». Или фляжку от коньяка — сам пил мало. Покупал, а после дела сразу уничтожал запоминающиеся куртки, шапочки. Подыскивал временные норы в разных частях города и пригороде, чтобы было куда скрыться, залечь на несколько дней, переодеться.

Главное же, была похвальба. Где швейцару бросил червонец, где старушке уборщице подарил букет белых калл. Люди же не думают о том, что жулик бросает им малость от того, что у них же отнял.

Денисов стоял у балконной двери, рядом с трюмо.

Отсюда была хорошо видна скромная обстановка квартиры адвоката — стол с кроватью, шкаф, книжные полки, трюмо. Комната казалась незаставленной: каждая вещь ютилась словно сама по себе и не хотела иметь ничего общего с остальными. Обои цвета незрелых помидоров усиливали впечатление неуюта.

Напротив Денисова, у окна, стоял дежурный следователь прокуратуры, на подоконнике в металлическом футляре поблескивал небольшой диктофон.