Читаем Тоуд-триумфатор полностью

— Да, я хотел, пока на меня не напали и насильно не вырвали удочку у меня из рук, — ответил Тоуд с оскорбленным видом. — Я думал, это поможет мне немного развеяться. Что? Непонятно?

— Тоуд, я что-то не припомню, чтобы ты раньше ходил на рыбалку, — сказал Выдра и удивленно поинтересовался: — С чего это ты вдруг сейчас…

— Я любил рыбалку в молодости, — уныло сказал Тоуд, — и я подумал, может быть, теперь, когда я обрел любовь, мне снова понравится это занятие. Там, у реки, под размеренный плеск ее вод, я сложу стихи о даме, покинувшей меня…

Друзья обменялись серьезными и многозначительными взглядами, но позволили ему продолжать.

— Видишь ли, Барсук, любовь пробуждает во мне давно забытые воспоминания и настроения. Ты, конечно, помнишь строки одного безнадежно влюбленного поэта:

В оригинале были Филис и Дамон, но Тоуд легко заменил их Флорентиной и собой и теперь собирался закончить стихи несколькими строками о… рыбной ловле. К сожалению, Барсук уже начал терять терпение и попытался прервать Тоуда, но тот, всегда готовый шокировать аудиторию, совершил роковую, поистине роковую ошибку — дочитал стихотворение так, как оно звучало в оригинале:

Здесь Тоуд возвысил голос и закатил глаза, как безумный, перед тем как продекламировать заключительные, разящие наповал строки:

— Разумеется, — немедленно пояснил Тоуд, — я не имел в виду…

— Эй, Племянник, погоди-ка отпускать его! — велел Барсук, вовсе не склонный шутить. Хотя его несколько и успокоил ровный голос Тоуда, он опасался, что это может лишь означать, что больной вступил в тихую фазу болезни, от которой один шаг до следующего приступа безумия. И его версия подтвердилась, когда Тоуд прочел две последние строки стихотворения.

— Сдается мне, Тоуд, дружище, — сказал Барсук, стараясь, чтобы его голос звучал ласково, но твердо, — что для твоей же пользы тебя следует запереть…

— Для моей же пользы! — вскричал разгневанный Тоуд.

Барсук тяжело вздохнул. Ему стало ясно, что тихая фаза действительно очень коротка.

— Да, запереть. Но у тебя будет все, что ты захочешь…

— Но я плачу за это! — закричал Тоуд, опять стараясь вырваться и наконец постигая, куда клонит Барсук. — Это все и так мое!

— …и сколько бы ни продлилось у тебя это… наваждение…

— Разумеется, любовь — наваждение, болваны! — завопил Тоуд, внезапно разразившись диким хохотом. — Это удивительное, умопомрачительное наваждение! От него даже болит голова. Вот потому-то рыбалка в тихом месте…

— …сколько бы ни продлились эти твои… обманчивые переживания…

Тоуд вдруг затих, убедившись, что сопротивление бесполезно и лишь истощает его силы.

— Что вы со мной сделаете? — спросил он жалобно.

Барсук понял, что цикл болезни в общем завершился и теперь больной опять впадает в тоску и мрачность.

— Мы поместим тебя в спальне и вызовем доктора, он будет давать тебе что-нибудь успокоительное, пока ты не выздоровеешь.

— Пожалуйста, Барсук, — взмолился Тоуд, вывернувшись из рук Племянника и упав на колени. — Не делайте этого! Я не перенесу заточения. Я не выживу, если у меня отнимут свободу! Будьте милосердны!

Барсук подошел к Тоуду, тронутый его отчаянными мольбами. Ни одно животное не станет по дорой воле лишать другого свободы, особенно если это его друг.

— Послушай, Тоуд, — сказал Барсук, — мы здесь все друзья и можем говорить откровенно. Мы чувствуем, что в твоем поведении опять появилась та… необузданность, которая уже ввергала тебя в разные беды и принесла тебе столько унижений. Мы призваны спасти тебя от твоей же собственной слабости. Если бы Крот и Рэт были здесь, они сказали бы то же самое.

— О, я знаю, ты прав! — патетически воскликнул Тоуд. — Горе мне! Я обрел счастье лишь затем, чтобы испытать муки отчаяния! — И он стал всхлипывать еще горше, чем раньше, а друзья кинулись утешать его.

Все еще всхлипывая, Тоуд нашел глазами Прендергаста, стоявшего в сторонке, как будто чего-то ожидая. И, встретившись взглядом с Прендергастом, Тоуд подмигнул ему раз и другой.

— Дорогой Барсук, и ты, заботливый Выдра, и ты тоже, Племянник, мне очень жаль, что я причинил вам боль. Я лишился рассудка от любви и горя, это правда. Несомненно, я сам себе злейший враг, и меня следует запереть. Я охотно сделаю, как вы считаете нужным, но окажите мне одну последнюю любезность!