Читаем Тонкая нить (сборник) полностью

Я из крымских татар, моих Сталин к чуркам выселил. Но это ничего не меняет, Сталин остается Сталиным. Вон он у меня на груди… татуировка… лучи от него исходят… А на запястьях имена жены и детей… самое дорогое. Крымские татары научили чурок всему… рыть новую яму в стороне от отхожего места, старую засыпать, будку переносить. Без них чурки уделались бы выше головы. Все они таковы… ходят на четвереньках. Армяне, грузины… в общем, черные. Взял двоих узбеков – делать фундамент… перекосили нафиг. Сложили полэтажа и просят денег – жрать им, понимаешь, нечего. Не дал, выгнал. Позвал других – не идут. И не надо… Саня справится. Мы там были уважаемые люди, и здесь будем. Пять лет без канализации проживем… туалетное ведро в снег выливаем – гараж построим по первому разряду. Пусть пока без машины… на будущее… будущее светло и прекрасно.

Ну конечно, Нина, немецкий я понимаю лучше английского и французского, хоть и не учил. Мы же с вами жили на немецких книгах по искусству и немецких пластинках. Чего там понимать… ich träume, ich sterbe. А венгерские книги по искусству у меня только ради картинок. Венгры, я думаю, больше всех усердствовали при возведенье вавилонской башни… никто их не понимает. Ярослав… (ага, наконец-то заметил, что Нина не одна) сколько может стоить плеер? – Смотря какой, Антон Ильич. – Самый обыкновенный… Лишь бы наушники были зверские… не слышать ихней попсы. – Наушники, Антон Ильич, придется купить отдельно, тогда будут зверские. Две тысячи на все про все. – Рублей? – Конечно. (Вздох облегченья.)

Подходит к дому. Издали слышит: бум, бум, бум… ведь это был мой первый раз… ну что ж ты сразу не сдалась… как сильно я тебя хотел… но до утра не дотерпел. Мальчик кашляет, сидя верхом на стене – уже почти этаж. Что узбеки сложили, то как раз ровно. Углы не прямые, но место для котлована Маматов-отец разметил сам, его грех. Кладка Сани никуда не годится… дутая, как пакет с прокисшим кефиром… продавилась наружу – парень висит над пустотой. Антон Ильич хочет сказать ему, но связки отказываются повиноваться, как и всегда, когда нужно обратиться к соседям. Держась за горло, проходит к себе на раскаленную веранду. Задергивает занавески от вконец обезумевшего октябрьского солнца. Поскорей греет обед, стоящий на плите. Ест, давясь, моет посуду, хватает сумку на ремне. Спешит с одной вырубки на другую – с садовой на лесную. Мысль пришла, пока обедал… слава богу… есть что писать, во что уткнуться носом. Философия в России начала двадцать первого века… qu'est-ce que c'est? Никто не знает. Дело одиночек-бессребреников, стало быть, его дело. Кто-то не открывающий своего лица бросает ему вызов… Вызов принят.

Я ее видел… вот как пень березовый вижу. Только что слез со стены… сумерки, гарь, розовое небо, песок под ногами хрустит – пополам с цементом. Сидит, ступни босые ровненько поставила, платье короткое на коленях одергивает. Зеленое платье. Поет тоненьким голосом, неясно так: а снится нам трава, трава у дома – зеленая, зеленая трава. Какая там, к черту лешему, трава… чурки все засыпали нафиг, когда котлован рыли. Забор немцев мы с батей снесли, чтоб можно было к дому подогнать хоть самосвал, хоть подъемный кран. У идиота теперь не участок, а проезжая дорога. Сам хожу – полные сандалии крошки от шлакоблоков… а она босиком. Хотел подойти – ноги не слушаются. Сердце колотится, и крест на груди весь перекрутился. Нечисть лесная… А красивая, блин.

Этот угол поселка беден, аж щемит. Машина со свалки покрыта линялым кумачом, буквы облупились – не разберешь, за что боролись. Перед забором лысыми покрышками по нахалке огорожен палисадник, доцветают блеклые астры. Зинаидины козы щиплют жухлую рябину, им все мало. Я не сыта, не пьяна, а бежала через мосточек – ухватила кленовый листочек… Зараза Бэла, ишь зенья налила. Антон Ильич звонит – Брешка разрывается на части. Всегда веселая Зинаида Андревна через забор принимает банку, выносит парное молоко. Теперь нечего делать, надо идти к себе. Мыкать горе, имя ему – Маматовы. Сумерки тоже спешат захватить и крыши с антеннами, и подрезанные липки, и самоё душу. Идет, задевая о землю отвисшей авоськой, а навстречь ему одни таджики-узбеки, на велосипедах и пеше, но всегда с лихорадочными глазами. Несколько лет назад их тут было всего ничего. Участковый их пас, стриг, делился с начальством. Теперь критическая масса превышена, милиция к ним не суется, и структурировано как-то иначе.

Мы с Саней батареи растапливаем на малом огне – тогда вода идет по короткому циклу, и у немца не греет. Потихоньку вынуждаем его отрезаться от котла, сами отрезать не имеем права. Как придет, включаем ему под окнами магнитофон – пусть уезжает в Москву, у него квартира, а у нас нет. Забился, гад, поглубже в комнату – там не слышно. Саня за день мало сделал, все задумывается. Иду в темноте поглядеть, не забыл ли он какого инструмента. Она уж сидит… Нехорошо это.