Читаем Томирис полностью

Киаксар провел всю свою жизнь в походах и войнах, а его трусливый сью, страшась темноты, заставлял слуг всю ночь стоять в опочивальне со светильниками. Все эти годы он втайне желал своему отцу гибели от смертельной стрелы или копья. Но Киаксар умудрялся уцелеть среди всех опасностей, и его сын срывал зло на беззащитных: топил щенков, вешал кошек, отрывал лапки и крылья у насекомых. Слуги до оцепенения боялись злобного и мстительного царевича. К отцу он не питал никаких теплых чувств, испытывая только страх, и когда тот, в редкие своя наезды, вызывал к себе царевича, Астиаг стоял перед Киаксаром, понурый от робости, и жалко помаргивал красноватыми веками без ресниц. Тяжело вздыхая, смотрел Киаксар на тщедушного, трусливого сына — наследника мидийского престола. Он вспоминал кровожадного Навуходоносора, царя Вавилона и опаснейшего соседа Мидии, его хитрейшего дипломата Набонида, способного и не такого, как Астиаг, обвести вокруг пальца. Перед взором вставал задиристый лидийский царь Аллиатт с умным, не чета Астиагу, сыном и наследником Крезом и великолепной боевой лидийской конницей. И тревога иглой вонзилась в сердце при мысли, в чьих руках окажется судьба великой Мидии после его смерти. И он вновь бросался в гущу сражений, словно стремясь при жизни сокрушить опасных соседей.

Долгая, шедшая с переменным успехом война с Лидией окончилась неожиданно. Во время решающей битвы произошло затмение солнца и воины обеих сторон в страхе побросали оружие. И Киаксар и Аллиатт пришли к выводу, что кровопролитная война между ними неугодна богам. Посредником в лице Набояида выступил Вавилон. Условия мира были оговорены, и Киаксар вернулся в свою столицу — Экбатаны.

Вызвав к себе царевича, Киаксар, скрывая чувство вины перед ним, сурово приказал готовиться к свадьбе. Астиаг, жалко помаргивая веками, пробормотал: "Как прикажешь, отец». Киаксар облегченно вздохнул, исчезла жалость к сыну, возникшая при виде огромной дочери Аллиатта — Ариеннис, которая должна была стать залогом мира между двумя держами.

Но Киаксар плохо знал своего сына. Став царем, Астиаг показал, на что он способен. Не только придворные вельможи дрожали, как лист, перед невиданной злобой царя, но и вели-каяЕва Ариеянис панически боялась своего плюгавенького му-жау а о прислуге, и тем более о рабах, и говорить не приходит-сч. И вдруг такому человеку говорят, что его внук отнимет у лето власть! Можно только представить, что происходило в его яе знающем жалости волчьем сердце.

"Убить дочь?— думал он.— Но не она угрожает моему трону,.. Да, к сожалению, я еще н не повелитель всего мира. Представляю, какой вой поднимется в Египте, Лидии, Вавилове? Как обрадуются предлогу пойти войной на детоубийцу. А моя подданные? Все сплошь предатели и заговорщики! Рубишь, рубишь им головы, а они все не переводятся. Нет, убивать Мандану опасно. Не выдавать замуж нельзя — стану посмешищем всей Азии, а выдать... Проклятый сон! Как обмануть судьбу?"

Астиаг уже в который раз мысленно перебирал кандидатов в зятья, но мнительному и подозрительному царю не подходил ни один. Тот слишком могуществен, этот слишком богат, Трений очень уж честолюбив, четвертый — властолюбив. Не вадавать же царскую дочь за какого-нибудь безродного нищего. Но разве среди благородных родов найдешь благородного человека? Подлец на подлеце, мерзавец на мерзавце. И вдруг Асгиага осенило — Камбиз! Это имя до сих пор не приходило в голову Астиагу потому, что слишком ничтожным был человек, носящий его, в глазах могущественного мидийского царя. Камбиз нерешителен, робок. Он как огня боится своего будущего тестя, хотя сам царского рода. Ха-ха-ха! Царь! Какой это царь? Царек маленькой и слабой Персии, глухой провинции великой Мидии. Если даже сын Камбиза поднимет против своего деда всю Персию от мала до велика, Астиаг раздавит его, как букашку.

И Астиаг выдал свою дочь за Камбиза. Даже раскошелился на свадебный пир, хотя и отличался, ко всему прочему, еще и редким скопидомством.

Странным был этот пир. Мандана, готовая выйти за кого угодно, лишь бы скорее покинуть отчий дом, все же была оскорблена бесцеремонностью отца и поэтому не выглядела счастливой невестой, хотя красивый и скромный Камбиз ей неожиданно понравился. Еще меньше на счастливого жениха и зятя всемогущего царя походил Камбиз, впервые находившийся столь близко от своего страшного тестя. Он мечтал лишь об одном — скорее убраться в свою Персию и сидеть там, затаившись, ничем не напоминая новоявленному папаше о своем существовании.

Один Астиаг чувствовал себя вольготно. Ничуть не стесняясь присутствием дочери, он похлопывал своего запуганного насмерть зятя по спине, отпуская сальные шуточки по поводу брачной ночи и давая советы самого фривольного характера.

Отъезд молодоженов в Персию больше походил на бегство, чем на торжественное свадебное путешествие. Лишь достигнув покоев скромного дворца Камбиза в Пасаргадах, молодые перевели дух. Страх перед Астиагом сблизил их сильнее, чем это сделала бы самая пылкая любовь. Они зажили дружно, мирно.