И какое противоречие, ссылаясь на эти параграфы Уголовного кодекса, окрестить клеветой слух об угрозе покончить «с 19 марта, с клубами и со свободой печати»^{64}! Как будто применение §§ 367, 368 и 370 Уголовного кодекса в отношении политических речей и произведений не есть действительная и окончательная ликвидация завоеваний 19 марта, клубов и свободы печати? Что такое клуб без свободы слова? И что такое свобода слова при существовании §§ 367, 368 и 370 Уголовного кодекса? И что такое 19 марта без клубов и свободы слова? Разве подавление свободы слова и печати на деле не является самым убедительным доказательством того, что только клеветники могли болтать о намерении совершить это дело? Остерегайтесь подписать составленное вчера в Гюрценихе обращение[139]. Прокуратура даст «должную оценку» вашему обращению, начав «судебное следствие» по обвинению вас в «клевете» на Ганземана — Ауэрсвальда; или же только на министров можно клеветать безнаказанно, клеветать в смысле французского уголовного кодекса, этого составленного в лапидарном стиле кодекса политического рабства? Разве у нас имеются ответственные министры и безответственные жандармы?

Следовательно, дело не в том, что инкриминируемая газетная статья может найти должную оценку путем применения параграфов о «клевете в юридическом смысле», о клевете в смысле деспотической фикции, возмущающей здравый человеческий рассудок. Что здесь может найти должную оценку— это единственно только завоевания мартовской революции, это степень развития, которой достигла контрреволюция, это отчаянная наглость, с которой бюрократия извлекает и пускает в ход против новой политической жизни еще имеющееся в арсенале старого законодательства оружие. Применение параграфов о клевете к нападкам на народных представителей — какое это замечательное средство, чтобы отвести от этих господ удары критики, а прессу изъять из ведения суда присяжных!

Переходим от обвинения в клевете к обвинению в оскорблении. Здесь мы встречаемся с § 222, который гласит:

«Если одному или нескольким должностным лицам из административного или судебного ведомства при исполнении, или по случаю исполнения ими своих служебных обязанностей будет нанесено какое-либо словесное оскорбление с целью затронуть их честь или их деликатность, то лицо, оскорбившее их таким образом, карается тюремным заключением сроком от одного месяца до двух лет».

Когда в «Neue Rheinische Zeitung» появилась инкриминируемая статья, г-н Цвейфель выполнял функции народного представителя в Берлине, а никоим образом не функции должностного лица судебного ведомства в Кёльне. Так как он не исполнял никаких служебных обязанностей, то было фактически невозможно оскорбить его при исполнении служебных обязанностей или по случаю исполнения этих обязанностей. А честь и деликатность господ жандармов находилась бы под защитой этой статьи только в случае словесного (par parole) их оскорбления. Мы же писали, а не говорили, a par ecrit^{65} — это не par parole. Итак, что же остается? Мораль, которая состоит в том, что о самом последнем из жандармов надо говорить с большей осторожностью, чем о первом из принцев, и в особенности не осмеливаться затрагивать в высшей степени раздражительных господ из прокуратуры. Еще раз обращаем внимание читателей на то, что одни и те же преследования начались одновременно в разных местах — в Кёльне, в Дюссельдорфе, в Кобленце. Странная цепь случайностей!

Написано К. Марксом 10 июля 1848 г.

Печатается по тексту газеты

Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung» № 41, 11 июля 1848 г.

Перевод с немецкого

На русском языке публикуется впервые

ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА ГЕРМАНИИ И ПОСЛЕДНИЕ СОБЫТИЯ В ПРАГЕ

Кёльн, 11 июля. Несмотря на патриотический вой и шум, поднятый почти всей немецкой печатью, «Neue Rheinische Zeitung» с первого же момента выступила в защиту поляков в Познани, итальянцев в Италии, чехов в Богемии. С первого момента мы разоблачали макиавеллистскую политику, которая, будучи поколеблена в своих устоях в самой Германии, стремилась парализовать демократическую энергию, отвлечь от себя внимание, отвести в сторону поток революционной лавы, выковать оружие для внутреннего угнетения; с этой целью она вызвала своекорыстную, противную космополитическому характеру немцев ненависть к другим народам, и в войнах между народами, которые велись с неслыханной жестокостью и беспримерным варварством, создала военщину, какой не знала, пожалуй, даже Тридцатилетняя война.