Читаем Том 4. Туманные острова полностью

В непогожие дни на Диксоне, когда самолеты не улетали, пес начинал выть. Собачий голос сливался с метелью, и мало кто слышал жалобы Кубаря. Но однажды скрипнула зверь, и пес очутился в маленькой комнате. Горела лампа. Человек поставил у порога тарелку теплого супа, погладил собаку и зашуршал газетой. Это был немолодой летчик. В Москве у него случилось горе. Он бросил все и приехал на Диксон. В комнате стоял чемодан и патефон с дюжиной довоенных пластинок. Чем-то был дорог летчику старый обшарпанный патефон. Человек оценил деликатность пса, смирно севшего у порога рядом с унтами.

— А что, брат, не послушать ли музыку? — Летчик поднялся и покрутил ручку у синего ящика…

Утром метель утихла. Небо над поселком подпирали морозные столбы дыма из труб.

Этим утром первый раз за долгое время увидели улыбку московского летчика. После завтрака он позвал технарей к себе в комнату, покрутил ручку у патефона, улыбаясь, глазами показал на собаку…

Было на что поглядеть. Как только закрутилась пластинка, Кубарь вытянулся, торчком поставил лохматые уши и уже не сводил глаз с пластинки. Другую поставили — та же картина, а когда поставили старую пластинку с песнею «Валенки», Кубарь встрепенулся и радостно забрехал…

И пошла слава о Кубаре. Гость появился на Диксоне — сейчас же ведут к патефону. И всякий раз, как только игла зашуршит на пластинке, Кубарь забывает про все на свете. А как только «Валенки» — обязательно радостный лай.

Старый летчик, однако, больше всего ценил в Кубаре не это редкое качество, а обычную собачью преданность.

— Ну не скучай, Кубарь, я скоро… — Один раз Кубарь проводил хозяина до самой кабины и, не удержавшись, вскочил по лесенке. Самолет увозил геолога на дальний пустынный остров. Пропеллеры засверкали, дверь открыта, а собака не убегает.

— Возьмем? — обернулся летчик к геологу.

— Возьмем.

Когда от земли оторвались, собаке стало нехорошо. Все, кто летал на маленьком самолете, знают, как швыряет его по ухабам теплого и холодного воздуха. Запах бензина, тряска и рев мотора положили Кубаря на живот. Глаза помутнели, шерсть стала мокрой и поднялась дыбом… Когда, спотыкаясь на каменистой равнине, самолет наконец замер, когда дверца открылась, Кубарь вскочил и пулей, не оглянувшись, умчался. Следили, пока рыжая точка не скрылась за горизонтом. Геолог махнул рукой:

— Все. К этой птице уже не вернется. Будет жить с песцами.

Летчик огорченно молчал.

Работали четверо суток. Любопытные песцы прибегали на стук молотков и, помочившись на камни, убегали. Кубаря не было.

Погрузили ящики с образцами. В последний раз долго глядели между валунами.

— Нет, не вернется, — сказал геолог.

Заревел мотор. На что-то надеясь, летчик помедлил со взлетом. И вдруг положил на плечо геологу руку:

— Гляди…

По сыровато-зеленой земле катился лохматый шар. С разбегу, без лестницы прыгнул в открытую дверцу, тяжело дышит. Шерсть висит клочьями. На боках и спине краснеют следы песцовых укусов.

Люди переглянулись:

— Без человека не может…

Пастушья дудочка

В Латвии его знает каждый мальчишка. Матери, когда укладывают ребятишек спать, читают им книжки этого деда. Его слова и его дудочку вся республика слышит по радио. Его называют лесным колдуном. Письма ему пишут так: «Рига, дудочнику Григулису». Я тоже слышал о нем и сделал крюк, чтобы повидать волшебника с дудочкой.

Дом у него на краю Риги. В этом месте не деревья сажали возле домой, а дома строили возле деревьев. Я был у него четыре часа и лишний раз убедился: при сплошной седине может жить молодое сердце. Седина была у него удивительной красоты. Если она попадает в луч солнца, от нее идет свет. Старик улыбается, чуть сощурившись, брови густые и тоже белые, коренастый — в самом деле очень похож на лесного доброго колдуна.

В комнате у него книги и чучела птиц, виолончель и пастушья дудочка. Внук Юрка играет на виолончели, дед на дудочке. Я вошел в тот момент, когда Григулис укладывал в папку исписанные листы. Поздоровались.

— Новая книга?

— Новая книга.

Новая книга для ребятишек о лесе, о птицах, о грибах и стрекозах. У него целая полка своих книг и печатных работ. На другой полке — ноты.

На третьей — толстые серьезные книги. Я старался определить: музыкант, ученый, писатель?

Он был пастухом, потом землемером, потом бухгалтером, полковым музыкантом. Первый раз в школу пошел, когда ему исполнилось двадцать лет. Сейчас ему больше восьмидесяти.

Он много и прилежно учился. Но верх над всей премудростью взяла простая грамота, которую постиг в лесу и в поле, когда ходил землемером и пастухом. В человеке живет сейчас и поэт, и ученый, и музыкант. Его дудочка лежит на столе рядом с куском янтаря и большой кедровой шишкой. Старик Григулис кладет дудочку в карман клетчатой полотняной рубашки, и мы идем в лес.

Он и правда похож на доброго колдуна…