Читаем Том 2. Повести полностью

В этом же лесу фантазия палоцев поселила и «Вечного ворона». Говорят, что он живет где-то здесь в дупле, но не приведи господь увидеть его: это сулит верную смерть через семь дней, а то и семь часов. В день Страшного суда сей чудо-ворон возговорит человечьим голосом и перечислит все грехи, содеянные родом Балашшей.

Видно, всей власти благородного комитата и даже самого палатина недостаточно было, чтобы обуздать Балашшей, поэтому хитроумные палоцы еще и ворона назначили на должность «буки», которой можно было бы припугнуть баронов.

Да разве перечислишь все, что нам ведомо про этот лес. А того, про что и мы не ведаем, — еще больше! Вот если бы те длиннохвостые белочки, то взбегающие на дерево при звуке шагов, то спускающиеся вниз, если бы они рассказали нам о том, что слышали от своих отцов!..

Ну, а все, что я сам узнал от своего отца, я вам расскажу. Когда мой отец был еще мальчишкой, старший лесничий Балашшей, ныне покойный Янош Киш, приказал спилить здесь большое дерево. Окрестные жители еще и поныне показывают его ствол. Дерево выбирал барский бондарь, собиравшийся что-то смастерить из него. Пилили, пилили дерево — и вдруг выпадает из него мертвый солдат с ружьем, кивером и патронташем. Императорский солдат. Старые умные люди так объяснили этот случай: бедняжка, будучи, вероятно в дозоре, чтобы осмотреть местность, вскарабкался на дерево, до расселины. А дерево было гнилое, дуплистое. Вот солдат, как был, в мундире, с оружием, и провалился в дупло (тут уж сам император не поможет), да и остался там на целых сто двадцать лет. Приказал Янош Киш вырыть солдату на этом самом месте могилу, вызвать балашшадярматского священника и похоронить солдата…

Балашша перешагнул через гнилой пень дерева-гроба, вокруг которого с жужжанием вились дикие пчелы, и, пробравшись через плети ежевики и кусты можжевельника, очутился на красивой, покрытой шелковистой травой лужайке. В голове у него шумело. Барон снял шляпу и, строя всякие планы, шел как хмельной, спотыкаясь о камни, валежник и пни.

Ему было ясно, что самое главное сейчас — разузнать о бархатных башмачках. Это diabolus rotae.[61] Что скажет он Мими? Надо бы придумать что-нибудь очень хитрое. Лучше всего, если он сначала сделает несколько комплиментов насчет ее маленьких ножек, а затем равнодушным голосом добавит: «Отчего же ты, моя Мими, не носишь никакой другой обуви?!» Она, наверное, спросит: «Ну, например?»

«Мне кажется, — скажет Балашша, — что для твоих ножек очень подошли бы черные бархатные башмачки».

Мими возмутится:

«Ах, что ты понимаешь! Ну, кто же сейчас их носит, кроме больных подагрой старух?»

«И что ж, у тебя нет таких?»

«Никогда и не было…»

Вероятно, и покойный Крипушка не разукрашивал столь щедро своих шубок, как расписывал мысленно барон Балашша предстоящий разговор с возлюбленной: он представлял себе даже жесты Мими, выражение ее лица. Вдруг он споткнулся обо что-то.

Присмотревшись, Балашша вздрогнул и попятился: под кустом папоротника, как два маленьких черных котенка, лежали! два бархатных башмачка!

Что это? В самом деле башмачки или наваждение?! Уж не сам ли сатана в образе башмаков? (Впрочем, нет! Ведь даже самый скромный из чертей на худой конец обернулся бы башмачником!) Барон наклонился и поднял находку. Это были совсем новые башмачки, на крохотную женскую ножку. Работа тонкая, каблучки изящные. Кто же мог оставить их здесь, в глубине леса? Что за колдунья могла положить их на его пути?

Барон сунул руку в один из башмачков; он был еще совсем теплый, словно гнездышко, из которого только что вылетела птичка. Тепло женской ножки как бы передалось ему, разлилось по жилам. Кто-то должен быть здесь, поблизости!

Балашша оглянулся вокруг, но отовсюду на него веяло покоем и безлюдьем. Ни один лист на деревьях не шелохнулся ни вблизи, ни вдали. Лес, казалось, спал, и только травы дышали. Впрочем, это — плод воображения. И все-таки здесь должен кто-то быть!

Дрозд засвистел у барона над его головой, словно перекликаясь с его мыслями и желая сказать: «Взгляни сюда!»

Балашша посмотрел в вышину, откуда несся птичий свист, и увидел, что на вершине взметнувшегося к самому небу тополя, там, куда и птицы-то неохотно залетают, сидит молоденькая крестьяночка. Голова ее была повязана платком в красный горошек, а короткая юбочка стыдливо (чтобы даже бессовестный дрозд ничего лишнего не подглядел) обтянута вокруг колен.

У Балашши мурашки по спине забегали, когда он, закинув голову, взглянул на девушку снизу и увидел, как она с удивительным спокойствием и непринужденностью, словно лесная фея, сидит на суку и привязывает красную ленту на самую верхнюю веточку дерева.

— Девушка! — закричал барон из всех сил. — Эй, девушка! Ради бога, что ты там делаешь, на такой высоте? Как ты туда попала? Спускайся сейчас же, несчастная! Сможешь спуститься-то?

Будучи по природе человеком добросердечным, он уже подумывал о том, не побежать ли ему поскорее в замок за лестницей, перинами, веревками и людьми.