Маска с приделанным к ней баллончиком называлась ИДУ – индивидуальное дыхательное устройство. Со дна океана удалось поднять ИДУ четверых из пяти членов экипажа. Через них дышали. Из пятиминутного запаса кислорода в каждом ИДУ его было израсходовано на две минуты сорок пять секунд.

Цепь вагончиков достигла вершины первой горки.

Послышался громкий металлический лязг. Поезд перевалил через вершину и сошел с рельсов, поскольку рельсов дальше не было. Люди в задних вагончиках подняли крик.

Крик не умолкал.

Колвин качнулся вперед и схватился за перила. Вагончики кувыркались в девятимильной пустоте. Он открыл глаза. Беглый взгляд в иллюминатор «Гольфстрима» показал ему, что тонкие цепочки заложенных им кумулятивных зарядов аккуратно, с хирургической точностью, срезали правое крыло самолета. Судя по уровню качки, поверхности обрубка правого крыла хватало, чтобы поддерживать предельную скорость чуть ниже максимальной. Две минуты сорок пять секунд и плюс-минус четыре секунды.

Колвин потянулся за калькулятором, но тот уже плавал по салону, сталкиваясь со звенящими бутылками и рюмками, с молчаливыми подушками и телами тех, кто не успел пристегнуться. Салон был полон отчаянных человеческих криков.

Две минуты сорок пять секунд. Время, когда успеешь подумать о многом. И возможно, только возможно, после почти двух с половиной бессонных лет, ему удастся вздремнуть без всяких сновидений. Колвин закрыл глаза.

Пэт Кэдиган

Сила и страсть

«Сила и страсть» – один из моих любимых рассказов Кэдиган, в котором ей удалось сплести воедино два основных направления жанра «хоррор» и создать персонаж, одновременно отталкивающий и удивляющий своим нестандартным мировоззрением.

– Мистер Сомс, нам нужно с вами поговорить, – слышу я в трубке.

Ясное дело: надо срочно разгребать мою берлогу. Сейчас припрется компания. Не люблю, когда компания застает здесь хлев. Вообще-то хлев у меня здесь почти постоянно, а все потому, что теснотища жуткая. Сами понимаете, не полезу же я сейчас выволакивать это дерьмо. Грязное белье и грязные тарелки я запихиваю в духовку. Сплю на полу, на матрасе. Ясное дело, матрас – не кровать, под него ничего не затолкаешь. Все, что не влезает в духовку, я стаскиваю в ванну и задергиваю шторку. Тут меня вдаряет мысль: надо бы налить воды и одним махом выстирать белье и вымыть посуду. Или только посуду. Белье я могу снести и в прачечную-автомат. Все легче, чем полоскать его в ванне.

Черт бы подрал эту компанию! Я задергиваю шторку, потом хватаюсь за газеты и журналы. Газеты наваливаю поверх журналов – многим не по вкусу мои журнальчики. Газеты, впрочем, тоже, но я беру воскресный выпуск, разворачиваю и пришлепываю так, чтобы половиной листа закрыть всю кипу. Компанию не проведешь; они-то понимают, что у меня спрятано под невинными воскресными историями. Они меня знают как облупленного. Но раз мои газетки-журнальчики не попадаются им на глаза, они делают вид, что все о`кей.

Все еще кручусь, наводя марафет на мою берлогу, когда раздается стук в дверь. Я мчусь по комнате (у меня одна комната, не считая ванной; когда я в ней торчу, то считаю и ее и тут допираю, в каком я виде. Да ни в каком! В майке и шортах, вот в каком.

– Подождите, я еще не одет, – кричу я им.