Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Я уехал, увозя с собой уже вызывавшую у меня некоторый интерес рукопись, — прежде всего загадочным чередованием у ее истока авторов, создающих и воссоздающих. Ведь этот господин, подстерегший меня нынче у входа в издательство, он, возможно, не один и имеет соратников, как две капли воды похожих на него, а равным образом много могло быть и потрудившихся над романом, изданным, как я уже знал, в 1996 году. Что с того, что мой нынешний собеседник показал себя недюжинным мастером диалектики и, возможно, окажется также отличным правщиком текстов, едва ли не прирожденным редактором? Коль речь в романе идет о тюрьме, и тема его носит сугубо криминальный характер — это по определению народное творчество, и лицо малого, втянувшего меня в небесполезную беседу, — лицо самого народа, и очень жаль, что в этот раз я не сумел его рассмотреть. Дома мне заниматься особо было нечем, а кроме того, предстояли выходные, какие-то, если не ошибаюсь, приподнято-праздничные дни. И я, напившись кофе и раскурив набитую душистым табаком трубку, принялся читать о полузабытой эпохе торгашей, предателей, воров, пьяниц и прочих суетливых людишек, стараясь угадать, какими именно исправлениями распотешил свой творческий зуд странный, гладкоречивый и склонный, как могло показаться, к разным тонким двусмысленностям плут, всучивший мне рукопись и, между прочим, оставшийся безымянным.

Глава первая

До нападения на судью Добромыслова в Смирновске, кажется, никому в голову не вступало, что должностное лицо тоже, как всякий простой смертный, обретается в зоне риска и ему может угрожать некая опасность со стороны преступников. И, естественно, где уж было найти в этом сонном царстве четкое представление о злоумышляющих элементах, видать, там еще не сполна намучились добрые люди и не ведают, каковы эти элементы, когда они совершенно распоясываются и не знают удержу. Зато после приключившейся с судьей беды многие смирновчане, добрые и недобрые, как бы повзрослели и стали смотреть на вещи гораздо серьезнее, внезапно осознав, что преступность сделалась — и, по-видимому, уже давно — явлением грозным, страшным, не считающимся с высоким статусом того или иного гражданина и способным любого опрокинуть, подмять под себя, раздавить. Местная газета не то что с понятной тревогой, а даже с некоторой чрезмерной экзальтацией выразила недоумение, поставив вопрос следующим образом: в каком мире мы живем? Автор заметки, в которой этот вопрос прозвучал, тотчас надулся и напыжился, вообразив, будто поднялся до философского осмысления окружающей видимой действительности и существующего в ней, не до конца изученным способом, тоже видимого бытия, но ответа, разумеется, не дал и заметной ясности в умы своих читателей не внес. Этот человек, то есть мы все еще об авторе довольно неуклюжей передовицы, разразившейся злополучным вопросом, делал вывод, что преступность, о которой смирновчане раньше почти не думали и как бы даже не знали и о которой теперь только и говорили, достигла таких размеров (преступных, остроумно вставил щелкопер), что о нормальном человеческом существовании говорить уже не приходится. Следует признать, умозаключал он, простую и вместе с тем жуткую истину: наш город целиком и полностью переместился в некий потусторонний, даже, что греха таить, инфернальный мир.