Читаем Тишина полностью

Похоронив брата на том же болотном кладбище у заброшенной церкви вместе с еще парой десятков перебитых из засады служивых, Матвей Артемонов велел отправить раненных, включая и бредившего в жару Архипа, в расположение полка, дал и другие необходимые распоряжения, после чего отослал оставшееся войско под началом поручика Свистунова и стрелецкого сотника Волкова также в полк, а сам на два дня не на шутку запил. Артемнов остался теперь совершенно один на всем белом свете. Потеряв на исходе Смуты родителей, потеряв так и не доехавшего до большой дороги старшего брата Авдея, потеряв, в конце концов, и дорогого его сердцу старого пьяницу Ивана Ульяновича Мерила, скотской земли немца, Матвей знал, что где-то есть на свете его родной брат Мирон. Найти Мирона он не очень надеялся, но все же, зная тесноту круга служилого сословия, он мог хотя бы в это верить, и ставить за брата в церкви свечки за здравие. Потом судьба, словно издеваясь над Матвеем, послала ему встречу с братом, и тут же отняла единственного родственника, да еще и таким жестоким, нелепым образом. Конечно, оставались у Артемонова в далеком северном городе друзья-приятели (о бестолочи-Архипе, которого Матвей поневоле винил в гибели брата, теперь думать не хотелось), вспоминались и жившие там же купеческие и дворянские вдовы, а под вечер – и сама царская сестра. И все же, поселившееся в душе одиночество получалось изгнать лишь с помощью полу-бутыли крепкой белорусской браги, которой Матвея, в благодарность за освобождение от рабства, обильно снабжали жители деревни. Он мог бы и пить с ними, весело и с музыкой, но не хотел и, оставив в деревне с десяток рейтар, которые вполне отдавали должное гостеприимству крестьян, обосновался в заброшенной церкви, мрачность которой хорошо соответствовала его собственному состоянию. Пока он был еще в полпьяна, он не переставая думал об идущей войне, и больше всего – об отношениях с казаками. Сейчас, когда северо-восточная часть Белой Руси сама падала в руки, открывая путь к возвращению исконных русских земель на Балтике, да и к немецким богатейшим торговым городам, значительная и едва ли не лучшая часть войска находилась на Гетманщине, защищая нового царского подданного Хмельницкого от поляков. Конечно, немало было и казаков в Великом Княжестве, но чего больше было от этих союзников – вреда или пользы? Не имея возможности судить об этом с высоты общегосударственной, Матвей, однако, хорошо знал, что за все прошедшее время в стычках с поляками и литовцами он и близко не потерял столько людей, как в двух боях с черкасами, про которых и не понять было, то ли они, нарушая царский приказ, грабили деревни, то ли карали изменников, а Матвей, с дурацким усердием, мешал им в этом. Наверняка, царь и его ближние бояре, люди вовсе не глупые, кладут на чашу весов и маленькую гирьку этих потерь, и другие гири покрупнее, выводят разумный итог, и куда как лучше новоявленного полковника знают, как и в каком направлении следует воевать. Пусть будет так, не его это ума дело. Затем, по мере приближения к середине кувшина с вином, мысли Артемонова настраивались на более добрый лад, он вспоминал детство, вспоминал друзей и любимых женщин, и выходил посидеть на крыльцо, чтобы полюбоваться закатом и таинственным, всегда здесь туманным, вечерним лесом. Потом наступала темная и сырая ночь, когда холодный воздух со всей округи собирался в болотной низине, и становилось зябко, почти как поздней осенью. Вся лесная живность начинала шуршать и трещать ветками, пищать, ворчать и ухать, а в прорехи в крыше церкви светили луна и звезды. Иногда в это время Матвею бывало хорошо на душе, а иногда – невыносимо мрачно, словно и не было выпито много крепкого деревенского пойла, а может быть, и как раз из-за этого. В одно из таких мгновений он вышел на крыльцо, и увидел глядящие прямо на него с ближайшей березы два круглых желтых глаза, внимательно, как показалось Матвею, его изучавших. Когда Артемонов привык к темени, он увидел большую сову, то ли ту самую, что вывела его из зимнего леса к месту царской охоты, то ли просто очень похожую. Сова, убедившись, что Матвей ее заметил, взмахнула крыльями и, глянув на Артемонова через плечо, упорхнула в лес.

– Вот, и ты здесь, – заплетающимся языком пробормотал Артемонов, – Один раз меня вывела, глядишь, и в другой раз поможешь.

Он как будто протрезвел, на душе стало спокойно, и минуту спустя Матвей заснул крепким сном прямо на деревянном полу церкви.

Проснулся он в удивительно добром здравии, с чистой головой, хотя и изрядно промокший от сочившегося через дырки в крыше дождя. Решив, что пора вернуться к исполнению полковничьих обязанностей, Артемонов решил сперва помолиться перед покрытым паутиной иконостасом, который давно уже был подчистую растащен, и сохранял лишь несколько самых старых, потрескавшихся и неприглядных икон. Когда он вышел на крыльцо, то обнаружил там стоявших рядом с церковью пару своих подчиненных, которые, видимо, уже давно приехали, но не решались нарушить покой начальника, и ждали его пробуждения.