Читаем Тишина полностью

Дни сменялись днями, я неделю не была на улице и не видела солнца. Сказать по правде я туда не стремилась. Мне не хотелось находится среди людей и вливаться в повседневную суету. Я забралась в кокон спокойствия и уединения.

Кара чувствовала себя лучше. Она бодрствовала по три часа утром и вечером. Но мы практически не общались. Я боялась спрашивать о том, что было с ней в Лагере, а она боялась, что я спрошу. Но дискомфорта от тишины мы не испытывали.

С Риши тоже почти не болтали. Если мы наслаждались покоем, то он падал с ног от усталости. Почти все пришедшие из Лагеря требовали ухода и постоянного медицинского контроля. Со временем они освоятся со своим здоровьем и врачи, наконец, отдохнут. Но в данный момент это было невозможно. И были ещё те, кто так и не пришел себя, многие из них умерли, но оставалось ещё с десяток человек, которые возможно оклемаются, им помощь была нужнее всего.

Как-то, когда Кара опять уснула, мне нестерпимо захотелось пирогов. Я понимала, что время не очень подходящее, да и неприлично чувствовать себя хозяйкой в чужом доме, но бороться со своим желанием я не смогла. Навела теста, сварганила начинку. Любая хозяйка знает, что вроде бы только занялась пирогами, а уж два часа прошло, а что сделала? Да толком ничего, за работой минуты летят незаметно.

— О, я смотрю Риши время не теряет даром! — услышала я за своей спиной, когда вытаскивала из духовки первую партию. От этого голоса мои пальцы дрогнули, противень упал на пол и пирожки рассыпались. Как в полусне я выпрямилась и развернулась. Пока я поворачивалась, мои воспоминания услужливо подсовывали картинку, которую я увидела почти год назад — Герман, прислонившись к косяку, внимательно, изучающе смотрит на меня ярко-голубыми глазами. Но теперь я увидела немного другую мизансцену. Да, сначала это была расслабленная поза и насмешливый взор, а затем я поняла, как выглядит лицо человека, подходящее под выражение «челюсть, отпала». Его очи расширились, рот открылся, единственное я не могла распознать, рад ли, что я нашлась, но уже через секунду он развеял мои сомнения. Муж подскочил и так крепко сжал в объятьях, что воздух моментально покинул лёгкие, а кости затрещали, угрожая переломаться под напором чувств.

— Ася, Асенька… — одной рукой, обнимая, он закрыл мне ухо, поэтому его голос доносился приглушенно, я попыталась, отстранится, потому что как бы я не была рада наконец встретится с ним, дышать мне всё же хотелось. Не скажу, что я в этом сильно преуспела, но вздохнуть всё же удалось. Он стоял, не ослабляя объятий, я только чувствовала, как сильно вздымалась его грудь, будто после быстрого бега, когда лёгкие саднит от нехватки кислорода. Он был такой большой, тёплый, родной. Мне показалось что он окаменел, но, когда я всё же попыталась двинуться, от того что всё тело стало покалывать, мужчина наконец отпустил меня, — я опасался, что ты умерла… — его физиономия была одновременно растерянной и счастливой.

Меня вдруг заколотило, я оттолкнула его и принялась собирать рассыпавшиеся пирожки. Да как у него язык поворачивается вообще про это говорить! Сбежал, бросив меня на растерзание тем негодяям, а когда всё же возвратился за мной, принял как данность, что меня нет и ушёл обратно, сюда, а тут вдруг лезет обниматься!

— Ася? — он присел рядом и взялся помогать мне. Я нервно повела плечом, — Ася! — я категорично закрыла его рот ладонью.

— Я сейчас не буду беседовать. Я зла, — написала я ему записку и вернулась к готовке, пора было ставить в духовку другой противень.

Герман уселся на стул, стянул один готовый пирожок и взялся грустно его нюхать. От этой картины мне сделалось смешно. Эдакий большой дядька, гора мышц, печально созерцает итог моего кулинарного творчества, изредка поднося его вплотную к носу, и вдыхает его аромат. Но веселиться я себе не позволила. Я должна на него злиться! Я теперь могу на него злиться… Господи, как хорошо! Он рядом, и я могу на него злиться, могу с ним радоваться, да я теперь всё могу! Как же мне было плохо без него! Казалось бы, что такого? Почти чужой мужчина сидит на стуле, рядом, а я вдруг оказалась самой счастливой на всём белом свете, всё видится мне замечательным, да я горы готова свернуть. Пусть он меня не любит, пусть я ему никто, но ведь он вот, я могу его коснуться, спросить и услышать, что он мне ответит. Я могу быть рядом.

Картина, наверное, была эпическая, я, поставив следующую закладку в плиту, стояла, прислонившись спиной к столу и сжав у груди полотенце. Веки мужчины были прикрыты и он, лукаво, поглядывал на меня сквозь длинные ресницы: