Так Высик поднялся до двери в освещенную комнату. Из-под закрытой двери пробивалась узкая полоска света.

Высик отворил дверь — и увидел компанию игроков в карты. Всего их было пять человек, но трое стояли, затаив дыхание, и следили за поединком двоих: Кирзача, в лагерной робе, и сухого сморщенного старичка с хитрым до благодушия лицом. Явно, наступил решающий кон.

И, едва Высик оказался в комнате, старичок оглянулся на него — взгляд старичка пронзил Высика и приковал месту — и шлепнул карту на стол. Кирзач вскочил, опрокинув стул, шарахнулся от стола, с ужасом и недоверием глядя на карту. Теперь старичок смотрел в глаза Кирзачу — так же пристально, как перед этим смотрел в глаза Высику — и Кирзач вскрикнул, закрыл лицо руками и кинулся бежать. Он проскочил мимо Высика, не заметив его, ничего вокруг не видя и не слыша, помчался вниз по лестнице.

А карты взвились в воздух, закружились вокруг троих, безмолвно наблюдавших за игрой, и, когда вихрь карт улегся, в комнате стояли три здоровенные служебные овчарки с оскаленными пастями, и старичок держал все три поводка одной руке.

— Ну? — обратился он в Высику, протягивая ему поводки. — Чего ты ждешь? Догоняй, пока не ушел! Ату его, ату!

Потом был совсем смутный и расплывающийся кусок сна, будто время от времени Высик, во сне, терял сознание, и он осознавал только, что бежит за овчарками, зло рвущимися вперед, в какой-то момент он бежал по болоту, потом все проваливалось, и вот уже он бежит по камням, он спотыкался и едва не падал, но поводок из левой руки не выпускал, в правой держа пистолет наготове, и овчарки тянули и тянули его за собой…

Когда Высик проснулся, он не мог вспомнить, поймал он в итоге Кирзача или нет. Кажется, он стрелял… Но вот попал ли?

А все тело ломило и все мускулы ныли так, как будто он действительно бежал всю ночь, с трудом сдерживая псов, хрипло рвущихся растерзать человека.

Высик с неудовольствием поглядел в зеркало на свое помятое лицо, будто ожидая найти на нем какие-то доказательства реальности своего сна, морскую водоросль на лбу, например, или след болотной грязи на щеке, потом заварил себе крепчайшего чаю и постарался забыть сумасшедший мир, утянувший его в себя сквозь темную ночь.

4

Высик не сразу отправился в отделение милиции, а сделал крюк и заглянул к некоему Семенихину, жившему в одном из последних деревянных частных домиков, отступавших под натиском пятиэтажек.

Семенихин был одним из тех «хитрожопых», как определял эту породу Высик, которые, поддерживая неплохие отношения с уголовным миром, умудряются снимать с этого свой навар, но от ответственности всегда умудряются ускользнуть, будто угри какие. Пытаться взять его на скупке краденого было гиблым делом, точно так же, как и привлечь за укрывательство преступников. Кирзач у него переночевал — и то Семенихин выкрутился. Мол, я-то что, я ничего, давно Ивана Сергеевича знаю, а что он новых преступлений успел натворить и опять в розыске — понятия не имел, он как свободный человек пришел, проверять ведь не будешь, а если б люди из-за каждого гостя в милицию бегали, проверьте, мол, товарищи дорогие, не объявлен ли случаем мой друг в розыск, так это не жизнь уже была бы, а сумасшедший дом…

Впрочем, Высика он побаивался. И еще больше стал бояться с тех пор, как Высик, мило улыбаясь, сказал ему: «Думаешь, так хитришь, что тебя не поймать? Ловить мне тебя некогда и не с руки, вот и все. А вообще, запомни, у нас на всякую хитрую задницу найдется свой хитрый болт с нарезкой.»

Маленький толстенький Семенихин встретил Высика как родного, но глазки его поросячьи при этом оставались холодными и встревоженными. А иногда начинали так бегать, будто в каждом глазу по крохотному вертлявому мышонку завелось.

— Здравия желаю, товарищ начальник! Чем обязан?

Высик сразу взял быка за рога.

— Слышал, что Кирзач бежал?

Семенихин вздрогнул и побледнел.

— Нет, не слышал… И когда он?..

— Недавно, как понимаешь. Так вот. Предупреждаю. Кирзач теперь — мое личное дело. Появится у нас — не принимать его, убежища ему не давать. Не прошу доносить на него, хотя буду приветствовать гражданскую смелость, если донесешь. Или кто-нибудь другой донесет. Главное запомни и всем передай, у кого, кроме тебя, он может нарисоваться: шутки кончились, если кто его примет, то я все равно об этом узнаю, и тогда, с судом, без суда ли, устрою так, что этот человек проклянет день, когда на свет родился. Ясно тебе?

— Ясно, — пробормотал Семенихин, пытаясь не смотреть на Высика, и все же не в силах отвести взгляд от его глаз. — Товарищ начальник, но я ж объяснял уже…

— Знаю я твои объяснения. И плевал на них. Я тебе жить не мешаю, потому что и ты мне, в общем-то не мешаешь. Иначе… была бы статья, а человек найдется. Что с теми бывает, кто мне мешает жить, слышал?

— Слышал…

— Тогда тем более усвоишь: если кто-то хоть как-то, хоть коробком спичек поддержит Кирзача, я это восприму как личное оскорбление. И очень тяжелое.

— Я… Товарищ начальник, никто вас никогда не оскорбит!

— Будем надеяться, — сказал Высик.

С тем он и направился в отделение.