Читаем Тихие сны полностью

Иветта Максимова что-то заметила и быстро повернулась к инспектору, оказавшись у его бесстрастного лица:

— Ага… Не верите мне?

— Тогда почему же вы хотели прийти к нам добровольно? — спросил инспектор, уж коли она повернулась к нему.

— Услышала, что милиция ищет какую-то девочку. Я и вспомнила…

Рябинин ей верил. Да и Петельников верил, стараясь оттолкнуть ту злость, которая была не против девушки, а против неудачи, против этой чёртовой работы и против самого себя. И тогда они ещё раз переглянулись долгим взглядом, в котором теперь было смирение и готовность искать дальше.

— Расскажите подробнее, — устало попросил Рябинин, потому что сразу почувствовал прожитый день и позднее время.

— Ага… Что подробнее?

— Например, опишите эту женщину.

— Ага…

Она говорила своё «ага», когда ей хотелось чуть подумать над ответом. Круглое лицо, выбеленное поздним и поэтому особенно ярким светом лампы, казалось отлитым из гипса, и его не оживляли ни трепет длинных ресниц, ни движение тёмных, от позднего света лампы, губ. А ведь это лицо показалось Рябинину миловидным… Теперь её миловидность съел окончательный страх, — входя в кабинет, она ещё надеялась на какую-нибудь ошибку или свою непричастность. Но неумолимый свет лампы жёг её лицо. Где же справедливость? Этот вопрос задел Рябинина жаркой правдой — невинный человек сокращает свою жизнь страхом, а виновный неизвестен, недосягаем и поэтому спокоен.

Рябинин потерялся, следя за убегающей мыслью…

…Мы ценим справедливость. Ценим… Разве ценим мы воздух? Да мы без него жить не можем…

— Вы успокойтесь, — сказал 6н так тихо, что, возможно, не услышал и Петельников.

— Значит, она правда украла ребёнка?

— Правда.

— Боже, и я помогла…

— Вы не виноваты. Опишите-ка мне её.

— Ага… Постарше меня, роста моего, волосы под беретом… Что ещё?

— Какое лицо?

— Обыкновенное.

— Нос, губы, глаза… Одежда, цвет берета, выговор, какие-нибудь приметы…

— Ага… Внимания не обратила. Только помню, что плащ светлый.

— И больше ничего не помните?

— Ничего, — призналась она, пугливо заслоняясь ладонью от света лампы.

— Ну хоть узнаете её?

— Узнаю, — с готовностью выпалила она.

— А что вы сказали девочке?

— Мама ждёт.

— И она пошла?

— Да, только глянула на парадную дверь.

Тяжело пошевелился инспектор. Рябинин огладил чистый бланк протокола и вздохнул. Допрос кончился. Она ждала ещё чего-то, ещё каких-то разговоров и, может быть, ответа на притаенный вопрос — кто же украл ребёнка? Но допрос кончился. Рябинин развинтил ручку и начал писать — обычно он печатал на машинке, но сейчас не хотел пугать тишину в пустой прокуратуре.

— Иветта, неужели вас ничего не удивило и не поразило? — спросил инспектор голосом, который испугал прокуратурскую тишину.

— Ага, — она повернулась к нему. — А вас что-нибудь удивило в моём рассказе?

— Удивило, — сразу рубанул инспектор. — Удивило, что вас ничего не удивило.

— А что должно меня удивить?

— Ну, хотя бы… Почему мать стоит на перекрёстке, а ребёнок играет во дворе?

— Мало ли почему… Девочку подальше от машин…

— Почему мать сама не сходила — там же рядом?

— А если бы пришла машина?

— Почему не сходить за ребёнком, когда придёт машина?

— Ага…

— И насколько я знаю матерей… Не пошлёт она незнакомого человека за своим ребёнком.

Инспектор будоражил память свидетельницы, как грел остывший мотор. Рябинин так бы не мог, потому что верил ей. И она повернулась к нему, словно защищаясь от инспектора, но взбудораженная память уже работала:

— Ага… женщина сказала, что ждёт машину. А мне показалось, что её машина стояла на той стороне улицы.

— Почему так показалось? — Рябинин бросил протокол.

— Не знаю. Показалось, и всё.

— Какая машина? — спросил инспектор.

— Вроде бы «Москвич».

— Номер, цвет, сидел ли кто за рулём? — оживился Петельников.

— Ага… не знаю, не обратила внимания.

— А если вы подумаете, повспоминаете и завтра мы ещё поговорим? — предложил Рябинин, вспомнив о пословице, что утро вечера мудренее.

— Хорошо, — легко согласилась она, подписывая куцый протокол.

— Я вас отвезу домой, — сказал инспектор. — Ага?