Читаем The Psychopatic Left полностью

Эта идея, что «люди никогда не стали бы большим, чем тем, какими сделала их природа правительства», практически означает, что так далеко от той идеальной «свободы», достигаемой при либерализме, которую Руссо, и либералы вообще продолжают воображать, государство стало бы все более и более безжалостным и тираническим, поскольку оно не смогло бы реалистически учесть факторы, которые действительно формируют человечество поверх и вне изменений в политических, экономических или социальных структурах. Руссо и другие философы эры Просвещения верили, что человек якобы бесконечно покорен. Они полагали, что «идеальные» законы и правительства могли бы переделать все человечество в счастливое, свободное, равное и мирное. Когда первый современный эксперимент как в либерализме, так и в коммунизме, якобинская Французская революция, вдохновленная этими философами Просвещения, не смогла воплотить в жизнь их лозунг о «свободе, равенстве, братстве», последовало окончательное обращение за помощью к гильотине и к массовым убийствам, и к сети шпионов и информаторов под контролем самых энергичных поклонников Руссо среди якобинцев: Максимилиана Робеспьера и Луи Антуана де Сен-Жюста. Якобинцы буквально отрезали Франции голову ради достижения «равенства».

Та же самая доктрина мотивировала большевизм и Красный террор приблизительно 130 лет спустя, и продолжает мотивировать левых вообще, будь то Старые левые, Новые левые, или Будущие левые. Еще менее понято, что доктрина о том, что природа человека может быть сформирована законами, продолжает быть основанием всех западных правительств, все равно, как они сами себя называют - «левые», «правые» или «центристы». Весь этот нынче в значительной степени бессмысленный политический спектр в той или иной степени принял доктрину Просвещения о человечестве. В западных либеральных демократических государствах такие законы, в наиболее явном виде, принимают форму законодательства о «правах человека» и «межрасо-вых отношениях», разработанного, чтобы насильственно навязать доктрину «равенства», взятую прямо из восемнадцатого века. Чем больше равенства пытаются достичь, тем больше требуется законов. Так происходит во всех государствах, которые называют себя либеральными, демократичными, социалистическими, или коммунистическими. Философ Алексис де Токвиль писал об этом: «...Но каждый находит в человеческом сердце также развращенный вкус к равенству, который побуждает слабых желать понизить сильных до своего уровня, и который ослабляет людей до предпочтения равенства в рабстве в сравнении с неравенством в свободе».

Эдмунд Бёрк так писал о влиянии Руссо на революционную Францию:

«[Французское] собрание рекомендует своей молодежи исследование смелых экспериментаторов в этике. Все знают, что среди их лидеров идет большой спор, кто из них является лучшим подобием Руссо. На самом деле, они все напоминают его. Его кровь они переливают в свои умы и в свои манеры. Они изучают его; они размышляют о нем; к нему они обращаются во все то время, которое они могут уделить, отвлекаясь от трудоемкого вреда дня или дебоши ночи. Руссо - это их канон Священного Писания; в его жизни он - их канон Polycletus, он - их стандарт совершенства. Этому человеку и этому писателю, как образцу для авторов и французов, литейные заводы Парижа теперь изготовляют статуи, используя для этого материал от котлов их бедняков и колоколов их церквей. Если бы какой-то автор писал как великий гений о геометрии, хотя его практические и спекулятивные нравы были крайне порочны, могло бы оказаться, что голосуя за статуи, они чествовали бы только геометра. Но Руссо - моралист, или он ничто. Поэтому невозможно, сочетая обстоятельства, неправильно понять их цель в выборе автора, с которого они начали рекомендовать курс исследований».

Руссо заявлял, что, чтобы прийти к своей доктрине о достижении совершенства человечества, он должен был наблюдать за изменениями в себе и в людях вокруг него: