Читаем The Graet Sea полностью

Говорить о евреях - значит говорить о торговцах, обладавших необычной способностью пересекать границы между культурами, будь то на заре ислама, в период возвышения евреев Генизы из Каира с их транс- и ультрасредиземноморскими связями, или в период каталонской торговой экспансии, когда они могли использовать свои семейные и деловые связи с единоверцами и проникать глубоко в Сахару в поисках золота, страусовых перьев и других африканских товаров, недоступных их христианским соотечественникам, по-прежнему остававшимся в своих торговых комплексах. Выдающееся положение и мобильность меньшинства интригуют. Эти еврейские купцы смогли привезти информацию о мире за пределами средиземноморских портов, которая была записана и распространена по всей средиземноморской Европе и за ее пределами в замечательных портолановых картах и картах мира, созданных на позднесредневековой Майорке. По мере того как купцы перемещались, распространялась и информация о физическом мире.

Концепция Средиземного моря как "моря веры", если воспользоваться названием недавнего сборника эссе, должна учитывать его роль как поверхности, по которой перемещались не только бедные и анонимные паломники, но и харизматичные миссионеры, такие как Рамон Ллулл, который умер в 1316 году после написания сотен книг и памфлетов о том, как обратить мусульман, евреев и греков в истинную веру, но, надо сказать, так никого и не обратил.2 Однако карьера Ллулла - это напоминание о том, что религиозные трения и конфронтация - это лишь часть картины. Он подражал суфийским стихам и общался с каббалистами; он был одновременно активным миссионером и приверженцем старомодной иберийской конвивенции, признающей Бога трех авраамических религий одним и тем же единым Богом. Конвивенция другого рода существовала в сознании членов религиозных общин, которые были изгнаны или вынуждены обратиться в другую веру, когда Испания утверждала свою католическую идентичность в 1492 году и позже: марранос и морисков, евреев и мусульман, которые могли придерживаться или не придерживаться религии своих предков в частной жизни, в то время как от них требовали исповедовать католическую веру на публике. Возвышение сефардских купцов в раннем современном Средиземноморье поражает по многим параметрам: их способность приобретать и терять различные идентичности, как "португальцев", способных попасть в Иберию, и как евреев, проживающих в Ливорно или Анконе - способность пересекать культурные, религиозные и политические границы, напоминающая их предшественников в каирской генизе шестью веками ранее. Эти множественные идентичности - крайний случай более широкого средиземноморского явления: там были места, где культуры встречались и смешивались, а здесь были люди, внутри которых идентичности встречались и смешивались, часто неравномерно.

Существует понятная тенденция романтизировать места средиземноморских встреч, однако следует помнить и о более мрачной реальности транссредиземноморских контактов (скажем, в ранний современный период): о возвышении барбарийских корсаров в период с XV по начало XIX века и о тесном пересечении пиратства и торговли. До окончательного подавления барбарийских корсаров Средиземноморье было действительно свободно от серьезной угрозы пиратства только при римском императорском правлении, в результате политического контроля Рима над более или менее всеми его берегами и островами. Но в пиратстве встречаются самые необычные случаи смешанной идентичности: корсары из таких далеких стран, как Шотландия и Англия, которые, по крайней мере внешне, принимали ислам и охотились на корабли той страны, откуда они прибыли. Эта темная сторона средиземноморской истории охватывает и историю тех, кого пираты перевозили туда-сюда: рабов и пленников - мужчин и женщин, хотя и они, подобно историку Полибиусу, могли сыграть заметную роль в культурном контакте между противоположными берегами Средиземноморья.