Терская коловерть. Книга первая.

Часть первая

Глава первая

Второй день идет веселье в доме Якова Хабалонова. Если придвинуться поближе к заткнутому тряпьем окошку уазагдона — кунацкой комнаты, — то можно будет услышать, как сосед Якова, старый, всеми уважаемый Михел Габуев, назначает меру наказания «провинившимся» за год хуторянам:

— У Фили Караева родилась дочь. Почтенный суд приговаривает его к штрафу: одному графину араки и куску вяленой рыбы.

— Го-о!

От одобрительного возгласа гостей старческим смешком дребезжат в окне уцелевшие стекла.

— ...Латон Фарниев купил тачанку, он должен принести целую бутыль пива и закуску.

— Правильно! Справедливо! — снова взрывается криками уазагдон, и окошко угодливо подхихикивает, подмигивая стоящему подле него незнакомцу отсыревшей тряпочной затычкой.

Но даже в такой веселый, богатый шутками и проказами день, как праздник святого Уацилла [1], не очень–то скромно стоять под чужим окном и подслушивать разговоры. Лучше войти в дом сразу и пожелать хозяевам доброго здоровья и изобилия в новом году.

— Добрый день! — произнес по-осетински мужчина, переступая порог и снимая заячью шапку.

— Здравствуй, путник. Пусть святой Уастырджи [2] будет всегда твоим товарищем! — отвечая на приветствие, поднялся навстречу незваному гостю Михел, одергивая полу черкески и поправляя висящий на серебряном поясе кинжал.

Неизвестный смущенно улыбнулся и развел руками:

— Видите ли... по-осетински всего несколько слов знаю. Русский я, сапожник... Ищу работы по своему ремеслу.

Старый Михел понимающе кивнул головой и, повторив приветствие на русском языке, — протянул гостю наполненный самогоном рог:

— Выпей, мое солнце, твой встречный!

Незнакомец взял рог, еще. раз извинился за свое вторжение на чужой пир и предложил тост:

— Пусть у вас всегда закрома полны будут пшеницей! Пусть ваши дети каждый день, едят вкусные лепешки!

— Оммен! — дружно крикнули пирующие, что означало — аминь.

— Молодец, русский! Хорошо сказал — похвалил Михел.

Русский одним духом осушил столь необычную для него посуду и шумно втянул ноздрями запах пирога, протянутого ему худощавым, горбоносым, с яркими голубыми глазами мужчиной.

— Спасибо, — кивнул он голубоглазому осетину коротко стриженной головой и снова улыбнулся, не зная, каким образом поставить на стол опорожненный «кубок».

Однако сосед придержал его руку.

— Не торопись, друг. Этот рог ты должен вернуть старшему, — шепнул он.

Откуда–то сбоку вывернулся подросток с огромной бутылью в руках, ловко наполнил рог аракой. Черные глаза его лукаво искрились — не иначе, ухитрился, чертенок, попробовать напитка для взрослых. Незнакомец, подбадриваемый веселыми взглядами пирующих, протянул рог старшему стола. Тот взял, передал соседу и обратился к случайному гостю с такими словами:

— Сними свой мешок и положи в угол. О делах поговорим потом. Дело не волк — в лес не убежит, так, кажется, говорят, у вас, русских. Садись за стол, гость — дар божий, и да будет тебе рай на земле.

Тотчас мужчины, которые помоложе, вскочили из–за стола и наперебой стали предлагать гостю свои места. Незнакомец снял мешок и хотел отнести в угол, но к нему снова подбежал подросток с искрящимися глазами и решительно взялся за мешочные лямки.

— Он отнесет, не беспокойся, — улыбнулся голубоглазый осетин, и подвинул соседу по скамье миску с кусками копченого леща.

Между тем вниманием пирующих вновь овладел седой Михел.

— У Данела Андиева шесть дочерей и ни одного сына. Если все мужчины будут поступать так, как он, то на нашем хуторе переведутся джигиты. — Суд приговаривает виновного...

— Братья! — взмолился хуторянин с голубыми глазами. — Из года в год вы меня штрафуете, как будто я и в самом деле виноват. Ведь все от бога.

— На бога надейся, а сам не плошай, — подмигнул незадачливому отцу Габуев.

Кунацкая разразилась хохотом.

— Будет и у меня сын, — продолжал защищаться Данел. — Может, даже завтра.

— Дай бог, — сочувственно вздохнул «судья». — Если родится сын, принесешь тогда бутыль. А пока неси графин. Я все сказал. Можешь идти, и да хранит тебя в пути святой Георгий.

Голубоглазый поднялся, притворно вздохнул, поглубже натянул на курчавую голову косматую папаху и направился к выходу. Следом за ним вышли и остальные «штрафники».

А пир продолжался. Снова и снова наполнялись рогатые кубки, и тосты, один другого витиеватее, не смолкали за праздничным столом.

— Песню! Давайте, братья, споем песню!

— Запевай, Чора!

Чора, пожилой, кругленький, с плутоватыми татарскими глазками выпил положенный ему как запевале рог, с достоинством отер редкую, завитую в колечки бороду и затянул необычайно высоким голосом унылый мотив.

— Го-ой! — хором подхватили в нужном месте остальные. И пока они варьировали на все лады этот довольно сложный припев, Чора снова поднял голос до самой верхней октавы.