Читаем Терапия полностью

С ними по-прежнему могло случиться что угодно – никто не знал, чего ждать от будущего. Но я молода и хочу жить, а выбор каждый делает сам. Если жизнь потребует обрезать связь с дедушками и бабушками, я должна буду это сделать: природа ведь не хочет, чтобы я умерла вместе с ними? Кто вправе обвинить меня в том, что я хочу жить?

* * *

Когда мы вышли из оперы, было уже совсем темно. Мы бесцельно побрели по улице. Некоторое время я от волнения не могла разговаривать. Когда это состояние прошло, я сказала:

– Я в таком восторге… Как тебе пришла в голову эта прекрасная идея?

– Увы, это просто случайность… – сказал Рихард. – Отец и его жена пойти не смогли и отдали билеты мне.

Он помолчал и добавил:

– Сегодня я был в опере впервые в жизни.

– Ты не шутишь? – спросила я.

– Нет. Мама иногда водила меня в цирк.

– Цирк… И как тебе?

– Мне там не нравилось, – сказал Рихард. – Но я понимаю это только теперь.

Мы помолчали, и он добавил:

– Интересно, каким бы я был сейчас, если бы с детства рос в этой красоте… В этом странном мире… интереса к человеческим чувствам.

Я украдкой бросила на него взгляд и подумала, что, если он испытывает потребность в красоте и если ему хочется, чтобы человеческими чувствами кто-то интересовался, значит, еще не все потеряно – его природа сильна, и слишком расстраиваться на тему неудачного детства ему, наверное, не стоит.

Подобные мысли с недавних пор сопровождали меня постоянно. Когда живешь под одной крышей с психоаналитиком, поневоле начинаешь мыслить как он. Папа ведь даже бутерброда не может съесть, не проанализировав, как положена на него колбаса, и не определив по положению этой колбасы, насколько рано потеряла девственность бабушка того, кто эту колбасу бросил на хлеб. Не только я, но и мама, и Рихард, и другие, кто общался с моим папой, заражались от него азартным интересом к самому себе, поневоле начинали мыслить и говорить как он.

Когда мы свернули в темный переулок, за поворотом оказалась группа солдат и несколько евреев в пальто с желтыми звездами – солдаты проверяли у них документы.

Я бросила взгляд на Рихарда и увидела, как он напрягся. Мы прошли мимо, Рихард ускорил шаг, а я, чуть отойдя от опасного места, присела на корточки, чтобы завязать шнурок – он давно надоедал мне.

Позже я думала о том, почему именно здесь мне понадобилось завязать этот шнурок. Вечером того дня я сказала Рихарду, что подсознательно создавала условия, чтобы он вмешался и спас меня.

Он ответил, что охотно верит в это – ведь он и сам вел себя примерно так же, когда связался с еврейской девушкой, – при этом зная, что влиятельный папа способен вытащить его из любой беды.

Да, папа способен спасти, но не факт, что он включится в спасение. Именно в этом для Рихарда оставалась неясность – спасет ли папа? И ради прояснения Рихард целенаправленно, хотя и неосознанно, создавал ситуацию, в которой папа будет вынужден принимать решение.

Здесь Рихард упомянул своего брата Тео – я о нем ничего не знала, я вообще не знала, что у него есть брат. По мысли Рихарда, Тео тоже создал подобную ситуацию – Рихард не стал вдаваться в детали о том, какую именно, – в которой отец должен был принимать решение: спасать ли ему Тео.

Рихард рассмеялся и сказал, что это похоже на соревнование братьев – кому из них удастся наделать папе больше проблем, чтобы вынудить его спасать именно этого, а не того сына.

Однако кое-что в этих провокациях спасения оставалось для меня неясным. Ситуация с Рихардом понятна: он так нуждался в отцовском внимании, ему так важно было проверить, нужен ли он кому-нибудь на белом свете, что он готов ради этого даже нарушать закон о расовой чистоте, рискуя свободой, карьерой, а может быть, и жизнью.

Но у меня ведь, как и у Тео, были мама и папа. Они любили меня. Если бы солдаты меня задержали, родители были бы не в силах помочь. Попытка помочь, возможно, даже убила бы их. В качестве спасителя оставался только Рихард. Но если я действительно хотела проверить отношение ко мне Рихарда, как я могла сбросить со счетов чувства моих родителей? За отказ носить звезду меня могли отправить в концлагерь – я об этом знала. Почему же я сбросила со счетов то, как будут переживать эти события родители? За что я хотела отомстить им?

Разве я чувствовала себя такой же ненужной, лишней, забытой и брошенной, каким чувствовал себя Рихард? Нисколько! Учитывая любовь родителей ко мне, имела ли я право так рисковать? Или наши неосознанные решения не спрашивают нас, имеют ли они на что-то право?

* * *

Не заметив, что я села и вожусь со шнурком, Рихард ушел дальше…

Один из солдат обратил на меня внимание, отделился от группы, не спеша подошел ко мне…

– Ваши документы, – сказал он.

Я растерялась. Как смеет он требовать документы у абсолютно светловолосой немецкой девушки, которая так долго красилась, а теперь в праздничном настроении возвращается домой из оперы? Оперы, где все так возвышенно и прекрасно, а главное – где более тысячи блистающих бриллиантами красивейших людей, не подлежащих никаким проверкам, только что считали эту девушку абсолютно своей?