Читаем Терапия полностью

Второй посредник находится внутри меня – страх перед этими легковерными людьми. Плакат, на котором еврей поедает немецкого младенца, раньше мог вызвать лишь смех, недоумение и ощущение абсурда. Но теперь, когда я легко представляла себе доверчивого человека, который, сжимая кулаки, в негодовании стоит перед этим плакатом, степень изящества антиеврейского художника значения больше не имела – теперь имела значение лишь крепость кулаков почитателя его «таланта».

Ироничный смех над абсурдностью пропаганды больше не казался мне адекватным ситуации – он угасал, уступая место более адекватной реакции – спастись, убежать, спрятаться.

Опираясь на кулаки своего почитателя, пропаганда могла позволить себе быть грубой, и эта ее грубость становилась лишь дополнительным средством издевательства надо мной. Пропаганда как бы говорила: хочешь, будет еще больше абсурда, и ему все равно поверят?

Главным становился не сам тезис, а факт, что ему верят. Эстетическая оценка пропаганды уступала место социологической. Ирония и смех сменялись ужасом. Теперь мне и самой хотелось как можно четче разделить мир на еврейский и нееврейский и как можно скорее перебежать из опасной половины в безопасную.

Вот почему в последнее время мне нравилось представлять еврейский мир таким отталкивающим – бедным, некрасивым, вонючим: это прибавляло решимости бежать из него.

В противоположность еврейскому миру сейчас вокруг меня в этом зрительном зале все люди казались сказочно красивыми – они были успешны, культурны, интеллектуальны, благородны, они утонченно слушали волшебную музыку, и в зале сверкали тысячи восхитительных бриллиантов.

Эти люди выглядели в точности так, как и должны выглядеть те, кто живет в гармонии и безопасности. Это был в точности тот мир, частью которого мне отчаянно хотелось быть. Мне, радостной красивой девушке, совсем не хотелось вдруг оказаться грязной, неухоженной псиной, которую все считают бездомной и пинают при каждом удобном случае.

Наша семья оказалась чрезвычайно близка к этому красивому нееврейскому миру – благодаря папе мы были приверженцами всего немецкого и даже выглядели абсолютно по-немецки. А вот бабушки и дедушки, а также другие родственники, которых мне доводилось навещать, были какими-то встрепанными, нелепыми, тревожными, бедными. И сейчас, в этом зале, я чувствовала радость, что удалось отделить себя от них.

То, что по рождению я оказалась еврейкой, – всего лишь глупое недоразумение. Ну с какой стати я должна быть хуже, ниже, второсортнее?

С того момента, как я стала светловолосой немкой, мне больше не казалось, что все враждебны – и в этом зрительном зале, и в магазине, и в кафе, и на улице. Люди улыбались мне, и это давало чувство огромного облегчения.

Рихард позже убеждал меня, что и среди немцев полно темноволосых, так что любую враждебность к темноволосым я просто выдумываю. Даже если он был прав, я чувствовала то, что чувствовала. Груз ежедневной враждебности изматывал меня вне зависимости от того, имелась ли она в действительности.

Государственная машина и ее пропаганда внезапно тоже прекратили работать против меня – я вдруг стала одной из тех девушек, которых рисуют на плакатах рядом с немецкими воинами. И свой воин у меня тоже был – сидел сейчас рядом, в праздничном зале.

Я теперь была похожа на любую девушку из тех, что красуются на обложках журналов, или тех, с кого лепят скульптуры для парков, или тех, кто в хронике весело марширует по улице. Я больше не ощущала себя чужой. Какое же это все-таки счастье – не отличаться от других!

Знаете, если вы хотите не отличаться, надо просто что-то для этого сделать, а не просто мечтать. Я, например, убедила себя, что я немка, и все вокруг с удовольствием поддержали мое самоощущение. Никаких явных врагов у этой идеи не нашлось. Я перекрасила волосы и почувствовала, что люди даже благодарны мне за это! Приятно стало не только мне, но и окружающим – никто ведь не хочет враждебности, люди – не злодеи, они созданы для добра и покоя, а от постоянной вражды они и сами ужасно устают.

Те, что остались евреями, просто не захотели для себя лучшей доли, а значит, их устраивало быть изгоями. Им, наверное, просто нравилось оставаться мишенями для зла – как, например, моему папе, который по необъяснимым причинам никак не стирал с нашей двери нарисованную кем-то шестиконечную звезду. Впрочем, во всем остальном папа почему-то старался выглядеть как подчеркнутый немец. Что за странная избирательность? Что ж, это его личный выбор, а я не обязана ему следовать.

На душе оставались некоторое неудобство и досада: родные люди – бабушки, дедушки – по-прежнему находились в сумрачном и заскорузлом еврейском мире – тесном, пахнущем луком, слишком обособленном, закрытом, а теперь еще и опасном.