Читаем Терапия полностью

– Здесь ничего не поменялось…

Я тоже оглянулся. Да, кабинет за последнее время не претерпел никаких изменений. Даже Вильгельм Вундт остался висеть там же, где висел, хмуро вытесняя отсюда меня и сохраняя на лице выражение истинного хозяина пространства.

– Скажу правду, хотя она вам и не понравится… – сказал Рихард, бросил на меня интригующий взгляд и замолчал.

Я изобразил преувеличенное внимание. Будучи интеллектуалом и просто культурным человеком, я просто обязан был продемонстрировать безусловную готовность слушать неприятную правду.

Необходимость показывать открытость другому мнению, способность выслушивать разные точки зрения, включая противоречащие собственной – настолько важно, что я запрещал себе даже думать о том, что никакой правды, а тем более неприятной, я на самом деле слушать нисколько не хочу.

Рихард еще ничего не сказал, а мне уже стало неприятно. Вообще, я заметил, что если Манфред Бурбах говорит мне, например: «Я хочу тебе кое-что сказать, но ты, ради бога, не обижайся», в этот момент я уже заранее обижен.

Итак, ни в малейшей степени не собираясь выслушивать какую-либо галиматью Рихарда, я изобразил преувеличенное внимание.

– У вас не получилось сделать из меня человека, уверенного в себе и в своем собственном месте в этом мире, так? – спросил Рихард.

Я молчал.

– К счастью, я нашел другого специалиста, – сказал Рихард. – С ним я сразу же достиг результата. Теперь у меня все в порядке.

Рихард радостно смотрел на меня. Я нисколько не разделял его настроения, более того – чувствовал уныние: сравнение меня с кем-то другим, более успешным? Нет, неинтересно.

Я не верил, что в случае с Рихардом возможны положительные изменения за такой короткий срок. Собрав в кулак всю ложь и лицемерие, на которые был только способен, я сказал:

– Очень рад за вас. Можно узнать имя этого волшебника?

– Адольф Гитлер, – с улыбкой ответил Рихард.

Он смотрел на меня с застывшей улыбкой. Адольф Гитлер. Имя этого волшебника показалось знакомым. Кажется, это тот человек, что руководит сейчас Германией? Похоже, он действительно обладал волшебной силой – иначе как объяснить массовую утрату разума у десятков миллионов моих соотечественников? Некоторых из них я знал лично, и уверяю вас, что раньше это были совершенно нормальные мыслящие люди. А потом с ними случилась беда, они потеряли ум, слух, зрение, и это было ужасно.

– Помните, вы как-то сказали мне позаимствовать смелость у того, кто меня восхищает? – сказал Рихард.

– Вас восхищает Адольф Гитлер? – спросил я.

– Знаю, он вряд ли вам симпатичен, – усмехнулся Рихард.

– Мои симпатии не имеют значения, – сказал я.

– Нельзя отрицать, что фюрер – бесспорный лидер нашей нации, – сказал Рихард. – Впрочем, иногда мне кажется, что он недостаточно делает для защиты немецких интересов.

– Немецкие интересы… – пробормотал я. – Вы считаете эту тему наиболее важной лично для вас сейчас?

– А как же иначе? – в недоумении воскликнул Рихард. – Я немец. Я часть великого немецкого народа. Я неотделим от него.

– Интересы личности могут не совпадать с интересами нации, – сказал я.

– У меня нет личных интересов, – сказал Рихард.

Я почувствовал, что погружаюсь в темную пучину, задыхаюсь в ней, тону.

– Если после стольких бесед со мной вы заявляете, что у вас нет личных интересов, то я никакой не психоаналитик, а просто полный ноль, – сказал я.

– У моего отца тоже нет личных интересов, – сказал Рихард. – В этом сила немецкой нации. Думаю, вы не понимаете этого, потому что вы еврей. Для евреев главное нажива, а не единство национального духа. Вы же не станете отрицать это?

Он был полностью убежден в бесспорности тех истин, которые заполнили его голову. Я понял, что передо мной сидит сейчас еще одна жертва волшебства фюрера. Еще один человеческий экземпляр, распиленный пополам великим фокусником прямо на сцене.

Этот фокусник безостановочно и круглосуточно пилит людей, а потом получившиеся половинки ходят по сцене – там ноги, тут голова и руки, и они даже не замечают того, что стали половинками. Ты как дурак растерянно ходишь среди них – единственный, кого почему-то не взяла пила, – и недоумеваешь: как же так получилось? А они смотрят на тебя и говорят: «Братец, а чего это ты какой-то распиленный сегодня? Кто тебя распилил? Почему ты не замечаешь этого?»

Я всегда отдавал должное эффективности волшебной смеси пропаганды и страха. Вместе с тем я считал, что пропаганда не способна сделать с человеческой психикой ничего существенного. Она может немного обмануть, приврать, напрасно обвинить кого-то, создать образ некоего врага, но если бы дело было только в этом, она бы не сработала – любой человек способен достаточно быстро разобраться в подлинных фактах и определить ложь.

Если ложь продолжает быть эффективной снова и снова, это значит, что человек не хочет видеть правду, не интересуется ею, не ищет ее.