Читаем Терапия полностью

Прошло несколько часов. В ночной тишине я продолжал стоять на вышке совершенно один. Внизу не было никакого движения. Над лагерем висела огромная белая луна. Я всматривался в сторону женских бараков, но в темноте ничего не было видно.

Я понял, что не надо сходить с ума. Отложил бинокль. Вдруг в тишине со стороны далеких бараков послышалось тихое пение. Это был женский голос. Он далеко разносился во влажном воздухе. Я снова схватил бинокль, всмотрелся в темноту: глаза заслезились, но я ничего не увидел.

Пение становилось все слышнее: это была ария из какой-то оперы. Волшебный голос заполнял ночное пространство все увереннее и плотнее, с каждой музыкальной фразой он бесстрашно поднимался все выше вверх – к самым высотам черной вселенной. Он сделал луну ярче, закрутил звезды радостными синими вихрями, как на картине Ван Гога, виденной мной в детстве в витрине книжного магазина. Моя душа вдруг переполнилась восторгом и отчаянием, я заплакал.

Это длилось недолго. Послышался краткий сухой треск автоматной очереди. Пение неизвестной женщины прекратилось. Снова была полная тишина и правильность: луна померкла до обычной блеклости, звезды прекратили кружение и остановились, черное небо снова наполнилось очертаниями сторожевых вышек и колючей проволоки, и больше ничто не напоминало о волшебстве, которое всего минуту назад осмелилось тут возникнуть.

Доктор Циммерманн

Санитар Радтке был совсем молодым заключенным – он выглядел на девятнадцать, хотя впоследствии выяснилось, что ему двадцать три. Я сидел на скамейке в лазарете, он возился около меня, и я до сих пор не мог осознать, что приключилось со мной в последние часы: не успел я приготовиться принять судьбу сперматозоида, в предбаннике газовой камеры ожидающего отправки в тревожную неизвестность, из которой не возвращаются, как меня вернули обратно в старый привычный мир и обрекли домучиваться.

– Я совершенно здоров и ни на что не жалуюсь, – сказал я санитару. – Сам не понимаю, зачем меня направили в лазарет.

– В любом случае, если вы здесь, то это удача, – сказал санитар Радтке. – Глупо будет уйти отсюда и угодить на тяжелые работы. Придумайте себе что-нибудь.

– Ну, может быть, вот эта перхоть? – сказал я и потряс головой.

– Перхоть мы тут лечим обезглавливанием, – бросил Радтке.

Я задрал робу на спине:

– Это, наверное, тоже не подойдет?

Радтке внимательно осмотрел мои рубцы, оставшиеся от палки надсмотрщика.

– А вот это как раз очень даже ничего, – оживился Радтке, с удовольствием осматривая рубцы. – Это подходит. Отличная работа! Это просто прекрасно! А вы знаете, что можете умереть от заражения крови? У вас нагноение. Сейчас я обработаю антисептической мазью.

Он с удовольствием полез в стол, достал маленькую баночку какой-то мази, но вдруг спохватился:

– Но у нас ее очень мало. Достается не каждому. Давайте договоримся так. Вы психоаналитик. Я помогу вам, а вы поможете мне. Идет?

– Идет, – сказал я.

– А то я не сплю ночами, – сказал Радтке. – Просто свихнулся уже.

– Почему? – спросил я.

Радтке задумался.

– Нет, я не имею права это рассказывать… – сказал он.

Я молчал. Радтке продолжал колебаться.

– В общем, так… – решился он наконец. – У нас есть группа заключенных. Мы готовим побег. Но я не хочу бежать.

– Почему? – спросил я.

– Ничем хорошим это не кончится, – сказал он. – Я не хочу обуглиться на электрическом заборе. Не хочу, чтобы меня рвали собаки. Не хочу публично дергаться на виселице на аппельплац.

– А если побег получится? – спросил я.

– У меня был старший брат… – сказал он. – С ним всегда все кончалось хорошо. Он ввел меня в эту группу. Но недавно он умер от дизентерии.

– Если вам страшно, вы можете отказаться, – сказал я.

– Не могу, я уже в курсе дела. Один у нас уже отказался. А утром не проснулся. Его задушили, чтоб не болтал… Понимаете, этого брат хотел! Он у нас смелый! А я не хочу! Господи, ну зачем он втащил меня в это? Зачем он умер?

Радтке в отчаянии смотрел на меня.

– Вы можете сдать всех администрации, – предложил я. – Их повесят, и тогда некому будет душить вас в бараке.

– Я знаю, что вы легко идете на предательство, – помолчав, сказал Радтке. – Это ведь вы сдали Канторовича?

Я кивнул.

– Вы хотите, чтобы теперь и я сдал своих? Чтобы предал тех, кто доверяет мне?

– Так доверяет, что готов задушить вас, если вы откажетесь?

Радтке молчал. Вдруг он схватил меня за рукав и прошептал:

– А вы не хотите бежать с нами?

– Хотите, чтобы я заменил вам покойного брата? – спросил я.

Радтке молчал.

– А вы знаете, что вы сильны и без брата? – сказал я.

Радтке смотрел на меня в растерянности и волнении.

– Я очень хочу, чтобы вы бежали вместе с нами! – сказал он.

– Я не побегу, – сказал я.

– Почему?

– У меня тут семья, – сказал я. – На женской половине.

– Ну и что? – сказал Радтке. – Вы будете полезнее семье, если окажетесь на воле.

– Ну… Мне… и так хорошо, – тихо пробормотал я.

В этот момент Радтке неосторожно прикоснулся к моей спине, и я вскрикнул.

– Вам тут хорошо? – усмехнулся Радтке. – А эти побои?

– Можно терпеть… – сказал я.

– А унижения?

– Я не унижен.

– Вас могут убить в любую минуту.