Читаем Терапия полностью

Я понимала, что незнакомой женщине сейчас трудно: у нее на руках спал маленький ребенок. И ей было совсем не до полубезумного деда – дополнительной обузы, если и драгоценной, то бессмысленной, не имеющей никакой возможности что-то логически сопоставить, понять или даже просто принять к сведению…

Я подсела к деду и тепло обняла его.

– Дедуля, хватит волноваться… – мягко сказала я. – Куда мы едем? Да не имеет значения! Просто едем. Все равно мы уже здесь и выйти не можем, а значит, и волноваться нет смысла, ты согласен?

– Ты кто? – Дед подозрительно посмотрел на меня.

– Ты меня не помнишь? – спросила я.

Дед молчал. Мы с ним виделись впервые, но я знала, что после моего вопроса он промолчит. Ему будет стыдно, что он забыл меня, но кто я – этого он не спросит.

Хотелось успокоить его, и я чувствовала, что во мне есть для этого необходимые силы, которых уже нет у его истерзанной дочери.

Дед молча покосился на меня, что-то обдумал, пожевал во рту, спросил:

– Можно узнать, куда мы едем?

– Скорее всего, едем мы туда, где ты встретишься со своей Ханой.

Наш диалог слышал весь вагон. Кто-то нервно рассмеялся. Деду, видимо, моя фраза совсем не показалась жестокой – он сжал мою руку и попросил:

– Посиди со мной… Не уходи.

– Не уйду, мой золотой… – сказала я. – Никуда нам друг от друга уже не уйти.

В вагоне кто-то снова рассмеялся. Боковым зрением я увидела взгляд папы – он смотрел на меня с удивлением и интересом. Мама смотрела так же. Я примерно понимала, почему они так смотрят. Они привыкли видеть во мне маленькую девочку, нуждающуюся в заботе, и вдруг сегодня в критических обстоятельствах я неожиданно предстала перед ними такой, какой они меня никогда не видели: спокойной, зрелой, сильной – настолько, что я оказалась способна дарить спокойствие и силу кому-то еще.

А чему тут удивляться? Я всегда была такой. Просто они этого не знали. Жизнь была устроена так, что у меня не находилось возможности проявиться: сначала меня опекали родители, потом опекал Рихард… Сначала я была в роли послушной дочери, а потом – в роли послушной девушки, игравшей роль эрзац-немки и потому нуждавшейся в постоянной охране и защите… Собой я никогда не была. Зато сегодня около нашего дома, а потом в грузовике, а потом в этом вагоне впервые в жизни на глазах у родителей возникла ситуация, когда я получила возможность быть такой, как есть.

Не хотелось бы упоминать здесь эту мелочь, но около нашего дома при посадке в грузовик папа немного описался – я увидела, что его штаны потемнели. Но, к счастью, когда он бросил на меня быстрый испуганный взгляд, я уже смотрела в другом направлении. Теперь, когда мы уже много часов провели в вагоне, его штаны высохли, никаких следов не осталось, и мне от этого легче – он до сих пор не знает, что я что-то видела. И никогда не узнает. А если он спросит, я ни за что не признаюсь.

* * *

Рядом со мной сидела девочка лет одиннадцати. Ее мама попыталась погладить дочь по голове, но девочка резко сбросила материнскую руку, повернулась к родителям и зло прошептала:

– Почему я должна трястись тут вместе с вами в этом вонючем вагоне? Почему меня сюда забрали? Всего лишь потому, что я ваша дочь? Но я не с вами, я с подружками, я сама по себе! Я не такая, как вы, я отдельно, у меня своя жизнь, вам понятно?

В ответ на фразу дочери родители лишь подавленно переглянулись – они не проронили ни слова.

Я стала думать об этой девочке. Мне было ясно, что ее биологическая природа хочет, чтобы девочка выжила любой ценой. Если цена требует отделиться от родителей, предать их, оттолкнуть, даже столкнуть в пропасть, значит – это надо сделать.

Доказательств, что этот вагон идет на смерть, ни у кого из нас не было. Но страх чувствовали все, в том числе девочка. Если бы ей было сейчас не одиннадцать, а четыре, она просто прижалась бы к любимой маме и спокойно, с безграничным детским доверием отправилась бы туда, куда приведут рельсы. Но девочке было одиннадцать.

Мать снова попыталась обнять дочь, но та снова оттолкнула руку матери, отвернулась. Я с печальной улыбкой наблюдала за девочкой – в какой-то мере я видела в ней себя. Я, правда, не вела себя сейчас со своей мамой настолько «биологически», но я значительно старше, чем эта девочка. Уже не только биологическая природа хозяйничает во мне.

Если бы девочка сбежала из вагона и выжила, впоследствии она бы, к радости биологической программы, нарожала бы детей. И даже назвала бы их именами погибших родителей. Вот как все было бы прекрасно.

Но с годами и десятилетиями девочка становилась бы все менее «биологической» и все более непонятно какой – космической, вселенской, вечной. И когда эта космическая вселенская старушка вспоминала бы, как она отталкивала руку своей еще живой тогда мамы и с искривленным от злобы лицом кричала ей, что у них нет ничего общего, – ей, наверное, становилось бы очень больно.

Рихард

Дверь в квартиру оказалась почему-то открыта, внутри никого не было. Я прошел в кухню. Здесь жена доктора кормила меня пирожками. Теперь тут было мертво: никаких пирожков, никаких ароматов, никакого тепла.