Читаем Терапия полностью

Этот солдат сначала не хотел отдавать мне список. Я ему так и сказала, когда забирала список: «Если вы не умеете делать свою работу, не надо хотя бы раздражаться». Только после этого он замолк и разжал пальцы. Мне кажется, он скрывал близорукость.

Оказалось, что родители неправильно услышали номер вагона – мне пришлось окликнуть их и повести за собой в нужном направлении.

Во время посадки в вагон родители были ужасно неловки – даже те, кто с чемоданами, легче вспрыгивали и закатывались в вагон, чем они. Думаю, внезапная депортация оказалась для родителей настоящим ударом.

Я, честно говоря, не понимала, что в этой ситуации такого уж неожиданного: депортация началась не вчера, наш поезд был вовсе не первым. Надеяться, что ураган пронесется мимо?

Впрочем, не только мои родители выглядели удивленными и растерянными – были на станции и другие взрослые, которые вертели головами и не понимали происходящего.

Я отнеслась ко всему совершенно спокойно – во-первых, уже много лет события вокруг меня выглядели упорядоченными, логическими, последовательными и неизбежными.

А во-вторых, и это было главным источником спокойствия, – у меня имелось твердое убеждение, что для того, чтобы избежать такой судьбы, лично я сделала все, что могла. Это легко доказать: в тот день, когда я вернулась домой после разрыва с Рихардом, я сразу же принялась пришивать к одежде желтую звезду.

А до этого я добросовестно попыталась прикинуться немкой. Эта попытка может показаться нелепой и неестественной. Я и сама вначале не понимала, зачем танцую этот глупый танец – красила волосы, пыталась быть своей в веселых шумных компаниях, где красивые немецкие ребята в моем присутствии шутили о том, как красиво будут выглядеть евреи, если их развесить на фонарных столбах. Но теперь, когда мы сидели в этом вагоне, именно моя игра в немку оказалась источником спокойствия и силы для принятия неизбежного.

Да, я играла в немку, и это может вызвать насмешку. Но что еще, кроме этого, мне было делать? Как иначе я должна была действовать? Приехать на берег, броситься в море и плыть через пролив в Британию? Убежать от родителей в глухой лес, выкопать там землянку, питаться ягодами и корнями, ловить мышек и зайчиков и печь их на костре? Я? Домашняя берлинская девочка, которая привыкла ходить по милым улицам родного города, стуча звонкими каблучками и помахивая футляром со скрипкой? Девочка, которая привыкла расчесывать по утрам перед зеркалом длинные волосы, а вечером приходить в милой пижамке в гостиную и целовать на ночь своих маму и папу?

* * *

Я думала, что поезд будет пассажирский, ведь многих действительно сажали в такие поезда, но для нас почему-то подали товарный. В темноте деревянного вагона с большим трудом можно было различить лица людей – соседей с улицы, папиных знакомых из синагоги.

Людей в вагон набилось много, но внутри все равно стояла тишина. И в этой тишине чей-то древний дедушка постоянно спрашивал:

– Что происходит? Куда мы едем?

Самого дедушку я не видела, а слышала только его недовольный скрипучий голос.

– Откуда я знаю? – отвечал ему другой голос – молодой, женский.

– Как ты можешь не знать? – не унимался дедушка. – Ты покупала билет?.. Мы разве собирались куда-то ехать?..

– Папа, отстань! – Женщина начинала раздражаться. – Нам сказали, что нас куда-то везут!

Я оглянулась и наконец увидела их: старенький отец и рядом – его дочь с маленьким ребенком на руках.

– Кто нас везет? – строго допрашивал дед. – Куда? Почему ты молчишь?.. Я могу получить ответы на свои вопросы?..

– Папа, ну откуда я знаю? – злилась женщина. – Ну не знаю я!

– Что значит не знаю? – разволновался дед. – В таком случае я отказываюсь ехать! Я не собираюсь ехать неизвестно куда! Где моя Хана?

– О господи, папа! – с досадой воскликнула женщина. – Мама умерла! Два года назад!

– И мне не сказали?

– Тебе говорили об этом сто раз!

Дед подавленно замолк. Наверное, он испытывал чувство вины за свое беспамятство. Однако уже через минуту вина улетучивалась, и он спрашивал снова:

– Что происходит? Почему мы в этом вагоне? Ты покупала билет? Мы разве собирались куда-то ехать?

– Папа! – закричала женщина. – Я больше не могу это слышать!

Мне стало жалко деда: не потому, что он потерял память – это было как раз очень кстати для нашей ситуации, – а потому что на него раскричалась дочь. Удерживать в своей голове информацию он уже не мог, а испытать горечь оттого, что на него кричат, был вполне способен.

Непонятно, зачем природа, отключив что-то одно, не отключает и все остальное. Интересно, при какой глубине памяти еще может существовать человеческая личность?

Еще пока мы были на станции, какой-то солдат сказал, что нас депортируют в Польшу. Если у нас не будет права возвращения в Германию, и в Польше мне предстоит состариться, неужели меня тоже ждет в будущем подобное беспамятство – как у этого дедушки?