Запретному пению

И песне заветной,

Но только теперь все по-новому —

Пытаешься звуками резкими

Взять ноты улицы,

Забытой и проклятой небом

За кровь и бессмыслие,

За то, что свирель с пастухом

Здесь уже не целуются,

Здесь умер пастух,

А свирель стала страшными мыслями

Оставшихся рядом мечтаний

И первых заутренних

Загадочных звуков имен,

Что разбудят рассветами,

Лицо твоих масок

И смысл отчаяний внутренних,

И глупых соседей подъезд,

Что ты сам сантиметрами

Теперь изучил.

Сочи, 24.05.05 года / Владикавказ, 12.06.05 года

IV. От снега к человеку (Чувства)

В том подъезде мерцающий свет

Воском плавит лестничный марш,

На бетона остывшую плоть

Пыльно сложит дрожащую длань.

Человеку, которого нет

Ты конечно же много отдашь —

Может все, что заставит колоть

Это сердце. Мчаться, как лань

К зацелованной раме окна

Томным ветром, пением зарниц,

Распахнуть ему руки, скрипя

Тихой ленью уставших петель,

Позабыв про события сна,

Про намеки случайных лиц,

В тайнах чувство к нему затая.

И, вдыхая тягучий елей,

Ты уже станешь жить для Него —

Твои мысли, твой голос, твой стан,

Бархат белых пушистых волос

И мечта, как хрустальность комет,

Плюс еще очень много того,

Что не выдашь в отчаянии ран,

Под расстрел. У тебя есть вопрос

К человеку, которого нет.

Но ведь поздно. В окне не горит

Маяком преднамеренный свет,

В полночь улицы старый балкон

Не смеется улыбками глаз.

Он как раньше теперь не стоит

И не плавит печаль сигарет,

И не просит понять в телефон

Для тебя осторожный рассказ.

Он уехал, совсем не сказав,

Как надолго, зачем и куда,

Только память оставил в тебе

Притаиться и медленно жить,

В белом сердце, раскрыв и поняв

Все бутоны намеков и тем

По кругам на озерной воде,

По зверям, что приходит к ней пить.

И от снега, что будто бы есть,

Что касается пальцами струн

И поет в ля-минор, ре-бемоль

Этот стих – опоздавший сонет,

Пусть рыдает замоленный крест,

Пусть летит журавлями июнь,

Передать твою теплую боль

Человеку, которого нет.

Сочи, 25.05.05 года / Владикавказ, 14.06.05 года

V. «Меня теперь нет, а был…» (Поздно)

«Меня теперь нет, а был

Черный и тонкий.

Пальцами дым пускал

Вверх, через два балкона,

Взгляд небесам отпускал

Звонкий, до истины звонкий,

Белого снега звал

Песней – кольцом патрона.

Влагой соленой глаз

Ночью в подушки,

Выстрелом в молоко —

Синее небо,

Шепотом в иконостас,

Маме на ушко —

«Я полюбил его

Вечно и слепо».

Меня теперь нет, а был

И удивлялся,

Его тогда не было – стал

Мне постоянной

Трагедией душных квартир,

Где я остался

Болью изрезанных рук,

А он стеклянный

Падал в мои мечты

Первой снежинкой,

Первой ошибкой тех,

Кто не пытался».

Владикавказ, 14.06.05 года

VI. Человек, которого нет. Посвящение

По ладоням, шершавым касанием

Ты стал сном, что под утро приснится

В душном поезде. В смутном желании

Улететь от тебя и быть птицей.

Рельсы-шпалы возможно другие

Прокурить. Рвать пластмасс, быть посуду,

Притяжения забыть остальные.

«Не забудешь?!» «О, нет! Не забуду!»…

Там, среди обалдевших уродов

В поножовщинах южных провинций,

В их сомнительных сутках свободы.

Чтобы помнить тебя и быть птицей

Потерявшейся в датах и числах,

В твоих áдресах. Я стал бессмертен

В белых пальцах до гроба лучистых

Как и ты, невесом и алéртен24.

Я сбежал, помня всё поминутно —

Как бездомным по свалкам скитался,

Клеил фото на свежие трупы

И ОМОН опознать обломался.

От оскалов твоих верных гадов,

От историй, что могут случится,

Чтобы в первых кругах дна и ада

Умирать за тебя и быть птицей.

Чтобы в роскоши, винах-сигарах

Порошить господам снег историй,

И шептать заключенным на нарах

О своем не случившемся горе,

О тебе – невесомом, алéртном.

Мне, принявшим обеты разлуки,

Летним ветром держать неприметно

Твои чистые белые руки.

По ладоням, шершавым касанием…

Владикавказ, 14.06.05 года

Харуки

Листья белого снега с востока

От истоков буддизма – мне в руки.

Эта скука во льдах одинока

Смыслом сока страницы Харуки

Мураками. Мне снег очевиден,

Он активен желанием согреться,

Плыл от сердца – залапан, бесстыден

Голос снов, что устали хотеться.

Хлопок белого. Дар охлаждения,

Сотни спелых страстей кроме воли,

Я не спорю – я видел движения,

Но не двигал – забыл их пароли.

Скользким бегом, ударом падения

Иней боли мне синим на теле

Рисовал гематомы-значения,

Чтоб болели они еле-еле.

А февраль в календарном пределе

Узнавал мои ручки-тетради,

В нем неспешно прогрызли тоннели

Отмороженных рук строчки-бляди,

Буквы-гады бежали листами,

Закрывали мне холод страницы

За собой. Я сжимал Мураками

Заводным оперением птицы.

Проживал свою зиму в решетках,

Очень четко смотрел, но не видел,

Как зима – непристойная тетка

Засыпала, что холод обидел

И морозил. И прятал. И спрятал —

Получилось мои горизонты

И простуды свести на агаты,

И взять гордость республик на пóнты

Листьев белого снега с востока.

По буддизму, по венам мне в руки,

Где мне также как вам одиноко,

Где мне шепчет страницы Харуки

Мураками. Он так очевиден.

Борзой, февраль 05 года

«Озверело» (из черновиков, 2000 – 2007)

Черти

Долетали выше солнца и обратно,

Замерзали на луне до полусмерти,

Шли эскадрой в спелые закаты.