— Товарищ подполковник, минут двадцать назад вам звонили, к нам в комнату попали. Вот номер телефона оставили. Просили срочно позвонить. Я уже и в гостинице вас разыскивал.

— Кто звонил? Откуда?

— Из Ужгорода. Фамилия — Дыба.

— Великолепно! Давайте телефон. Смотри как вовремя! А говорят, нет телепатии. Значит, из Ужгорода? Спасибо.

Сержант вышел.

Капитан Вегер по-прежнему сдерживал свое любопытство.

Коваль тем временем быстро набрал номер:

— Занято, черт побери!

— Значит, что-то серьезное, — как бы в сторону произнес капитан, — если вы уже… — Он не хотел сказать «чертыхаетесь» и не сказал, но подполковник понял его.

— Перстень, вот что! Был ли у пассажира перстень?.. О, наконец, — перевел дыхание Коваль, услышав в трубке длинные гудки.

У телефона был Дыба.

— Это подполковник Коваль. Алексей Федорович, вы меня искали? Что вы хотели мне сказать?

— Дмитрий Иванович, здравствуйте! Извините за беспокойство, но я подумал, может быть, важно, а приехать не выходит. Еще два дня не вырвусь — семейные обстоятельства. Я вспомнил ту поездку…

— Ясно. Что же именно вы вспомнили? — Коваль нетерпеливо забарабанил пальцами по столу.

— На руке у того пассажира были часы, наверно, швейцарские, ромбические. Он в машине время по радио сверял… Я тогда еще подумал: хорошие часы. А потом забыл — теперь только вспомнил… Не знаю, нужно ли это вам…

— Все нужно. А перстня у него не было? С большим сапфиром. Синим камешком… Вспомните, пожалуйста, это очень важно.

— Сейчас, сейчас… вспомню… — В трубке стало тихо, только слышалось далекое дыхание взволнованного таксиста. Через полминуты Дыба сказал: — Кажется, был какой-то перстень, на правой руке… Но боюсь ошибиться: у этого пассажира или у другого… Если бы взглянуть на этот перстенек, думаю, вспомнил бы…

— Вы когда освободитесь? Через два дня? Сразу же приезжайте. Выписываю вам повестку. Жду.

Коваль положил трубку на рычаг. Вегер уже все понял.

— Время, значит, сверял… — задумчиво повторил Коваль.

— Монаха должны доставить завтра. А если привезут сегодня поздно вечером, будем допрашивать?

— Немедленно! В любое время. А теперь давайте позвоним в Хуст, Косенко.

…Поднимаясь по гостиничной лестнице на второй этаж, Коваль задумчиво позвякивал ключом о металлическую бляху, на которой был выбит номер комнаты.

Косенко твердо заявил, что у его пассажира, приехавшего с Урала, было только обручальное кольцо.

3

— Значит, не приезжал в Закарпатье двадцать шестого июня?

— Нет, — ответил бывший монах.

Был он худощав и высок. Лицо его изображало смирение и, может быть, мягкость. Светлые, как у младенца, глаза «брата Симеона» человеку не наблюдательному показались бы усталыми и погасшими. Они даже не взглянули на милицейский кабинет, на майора Бублейникова и капитана Вегера, сидевших за широким столом, на стоявшего у окна Коваля, а, как в некую точку опоры, вперились в ножку стула, стоявшего в противоположном углу.

Но бесстрастный этот взгляд был притворным — «брат», вроде бы и не глядя, видел решительно все.

Молчание продолжалось недолго.

«Зачем ему скрывать свой приезд, если ничего плохого не делал?! Какие у него на это причины?» — думал подполковник, внимательно изучая монаха, словно вражескую крепость перед атакой: темный мешковатый пиджак, перхоть на воротнике, редкие седые волосы, тонкий длинный нос глиняного цвета, мешки под глазами.

— Ну, зачем вы темните, гражданин Гострюк?! — вскочил Бублейников, не выдержав молчания. Он не заметил, как поморщился при этом Коваль. Подполковник не выносил нервозности и спешки во время дознания и считал, что волнение следователя, особенно если оно заметно, всегда на руку преступнику. — Зачем темните?! Отгул на работе в конце июня брали? Брали! Вас здесь в эти дни видели? Видели! К чему же эти выкрутасы?

— Отгул на работе брал, ваша правда. Ездил домой, в Ивано-Франковск. Здесь — здесь делать мне нечего, — ответил бывший монах, так и не подняв взгляда на майора.

«Ох, не с той стороны заходит! Стену лбом не прошибешь, — сокрушался Коваль. — Прекрасно ведь знает, что Гострюк — крепкий орешек!» После освобождения Закарпатья монаха должны были судить за сотрудничество с хортистами и с немецко-фашистскими оккупантами, но он сбежал. Потом появился в Киеве, где жил незаметно, словно полностью порвал с прошлым. Его арестовали, судили, но из-за отсутствия свидетелей (кто уехал за границу, а кто умер) суд ограничился условной мерой наказания.

У Бублейникова был свой метод допросов — он загонял подозреваемого в угол, не давая опомниться, запугивал, ловил на слове и порой добивался своего — конечно, в тех случаях, когда у человека была слабая нервная система. Оказавшись со временем в солидном, тихом кабинете управления, где шелестели бумаги и лишь изредка раздавались телефонные звонки, Бублейников уже никого не допрашивал. Но стоило ему «спуститься» в какой-нибудь районный или городской отдел милиции, как он сразу же прибегал к своему «методу».