Читаем Тень иллюзиониста полностью

Закончились встречи тайком, забавные и непринужденные разговоры. Одобрение Иеронимом их отношений предполагало жесткое следование установленным правилам, скучную официальность и в конечном счете создание образцовой семейной ячейки. Вследствие неуместного признания Паниагуа и робости их обоих события приняли неожиданный поворот, а Беатрис прониклась к молодому человеку отвращением. Не имея достаточной смелости на бунт, она согласилась танцевать с Голиафом, чтобы отвлечься от постылого и беспросветного существования, которое было ей в тягость. Но опять же на месте Голиафа мог быть кто-то другой, роль временного спасителя мог сыграть любой мужчина. Когда Беатрис пошла танцевать с Голиафом, она даже толком его не рассмотрела. Она покорно прошла за ним в зал и отрешенно, с закрытыми глазами, танцевала вальс. Их танец прервал друг семьи, верный стражник ненавистного ей мира, от которого она пыталась найти спасение в огромных объятиях Голиафа. Она молча позволила провести себя за руку меж танцующих пар, вниз по лестнице и домой.

Когда с утра она услышала стук гальки об окно своей спальни, то подумала, что это шутят друзья, которые не могли угомониться всю ночь. Она поднялась с кровати, еще до конца не проснувшись. Под окном ее ждал Голиаф. Она узнала его по росту и по непропорционально большим рукам. Она впервые обратила внимание на странные формы его гигантского тела, его румяное и безбородое лицо. От нее не ускользнули и его глаза, горевшие решимостью, и сжатые кулаки, говорившие о твердом намерении бороться за нее, чего бы это ни стоило. Перед ней был не на шутку влюбленный мужчина, который собирался вытащить Беатрис из болота ее существования, мужественный защитник, чье место не могло быть занято никем и кого она могла в конце концов полюбить. Когда он спросил, не хотела бы она увидеться на следующий день, она ответила «да», громко, твердым голосом, и тысячу раз повторила это «да» про себя.

Как-то вечером они что-то ели, болтая ногами в прозрачной воде ручья, и Беатрис рассказывала о своем увлечении цирком. Все друзья девушки знали, что это ее страсть и она ходит на представления при любом удобном случае. Все полагали, что ее привлекают цветные огни, барабанная дробь, возвещающая о самых опасных моментах, волшебные трюки. И хотя все это ей тоже нравилось, она ходила в цирк из зависти. Там работали люди, которые в отличие от нее могли по своему желанию распоряжаться жизнью: эквилибрист, без страховки шагающий по канату, человек-пуля, в полете пронзающий купол цирка, акробат, крутящий в воздухе тройное сальто, уверенный, что будет пойман. Глядя на них, Беатрис чувствовала, что она не хозяйка самой себе. Она ощущала себя трусливой, неспособной кинуться в пропасть своих собственных желаний.

Ей было достаточно и четырех дней, чтобы влюбиться в Голиафа. На четвертый вечер в лучах умирающего солнца она отдала ему свое тело. Утром, во время завтрака, родители сказали, что ей весь вечер звонили друзья и никто не знал, где она.

— Где же ты пропадаешь? — взволнованно спросила мать.

Беатрис робко улыбнулась и рассказала им о Голиафе. Отец поставил на стол чашку с кофе и посмотрел на нее холодным оценивающим взглядом. Затем он вышел в сад и вернулся только через несколько минут. Снова сел, поставил локти на стол, положив подбородок на сжатые кулаки.

— Иероним хочет с ним познакомиться. Пригласи его на обед.

Вся жизнь Беатрис была сплошной чередой проигранных сражений в войне с призраком Иеронима. Одно из таких поражений она потерпела в тот день, когда Паниагуа на скачках познакомился с ее отцом, но оно не оставило в ней душевной раны. Однако в тот день, когда у них обедал Голиаф, она понесла поражение, окончательно и бесповоротно изменившее ход ее жизни. После натянутого обеда с недружелюбно и многозначительно молчавшими родителями Беатрис простилась с Голиафом у двери.

— Не переживай, просто они у меня молчуны. Ты был на высоте, — сказала она.

Голиаф нежно поцеловал ее в щеку.

Когда она вернулась, отец мерил комнату шагами, сцепив руки за спиной, а взглядом буравил ковер, застилавший пол. Спиной почувствовав, что в комнату вошла дочь, он замер. Суровым, не терпящим возражений тоном он объявил:

— Иероним говорит, что пора возвращаться домой. Завтра.