Читаем Тень полностью

До тех пор гражданские иски обворованных им людей Виктор воспринимал как нечто абстрактное, исполнительные листы догоняли его уже в исправительной колонии. Из той пустячной суммы, что оставалась после вычета на питание и охрану, переводили по исполнительному листу, а он и в ус не дул, ведь семь рублей, перечисленные в ларек на курево и сахар, никуда не денутся. Остальное перечислялось на личный счет для выдачи в день освобождения, чтобы как-то перебиться первое время. Кто сидел подольше и работал прилежнее, у того набегала вполне приличная сумма. Как ее тратить, обсуждали долго и со смаком. Фантазия подсказывала различные купеческие жесты: битком набитые девочками такси, почетные эскорты и наемные оркестры, в сопровождении которых виновник торжества должен был объявиться в родном захолустье. Но, освободившись, мечтатель приезжал домой поездом, без единой побрякушки, которая хотя бы отдаленно напоминала браслет от часов. Освободиться из заключения значило либо начать новую жизнь, либо взяться за старое — в обоих случаях это было достаточно сложно, а иногда даже весьма нелегко и требовало средств: пусть маленькие, но приятные подарки близким и деньги на пропитание до первой зарплаты, чтобы не обременять домашних. Были, конечно, и другие способы потратить деньги, случалось, вольная пташечка на следующее утро просыпалась с тяжелой головой и без копейки в кармане — свои же дружки-собутыльники обирали до нитки, — но такое бывало не часто: кому охота оглядываться на высокую ограду и зарешеченные окна!

При прочном материальном положении семьи и беспредельной материнской любви Виктору после первых освобождений не приходилось думать ни об одежде, ни о карманных деньгах, не говоря уже о таких само собой разумеющихся вещах, как квартира и пропитание, и, ежемесячно расписываясь в исполнительном листе, он в душе подсмеивался над теми, кто столь неосторожно уставил свои квартиры дорогими вещами, а теперь получает за них копейки. Виктор чувствовал к потерпевшим что-то вроде ненависти; это ведь из-за них он лишился радостей вольной жизни. Успокаивало его только то, что утраченного им не вернуть, не наскрести с помощью его жалких выплат: человеческая жизнь для этого слишком коротка.

Но сейчас он стоял у стола кассира вконец растерянный, тупо уставившись в строку расчетной ведомости, где значилась цифра шестьдесят два. Расписаться рука не подымалась.

Тем временем кассир разыскал конверт с его фамилией, вытряс и пересчитал деньги.

— Шестьдесят два рубля и тридцать копеек.

— Мало…

Кассир пожал плечами. Он привык, что всегда говорят «мало», никто никогда не сказал «много».

— Заработок двести двадцать один рубль. Подоходный налог… За бездетность… В остатке сто восемьдесят четыре и шестьдесят копеек. Минус половина по исполнительному листу… Аванс у вас был выписан тридцать.

— Раньше у меня высчитывали только двадцать пять процентов.

— Верно. Двадцать пять. Но теперь высчитывают в двойном размере. За месяцы, которые вы не платили.

— Ладно, — мрачно проговорил Виктор, взял деньги и вышел из вагончика.

Вокруг вырубки тихо шумели мачтовые сосны.

Пахло смолой.

В сторонке, у лесосклада, парни в брезентовых рукавицах подтягивали трос, чтобы опоясать им концы бревен. Медью блестели на солнце загорелые спины.

Нет, здесь ему делать нечего.

Он пошел в сторону жилых вагончиков. Надо писать заявление об уходе. Жизненный стандарт? Как называется то, что определяет образ жизни отдельных людей? Один, к примеру, знает, что ему вечно вставать в семь утра и втискиваться в трамвай, чтобы не опоздать к пуску конвейера, знает, что отнюдь не всегда его отпуск придется на лето и надо будет довольствоваться поздней осенью или ранней весной. Другой о таких мелочах даже не задумывается, он шагает прямиком к высоким целям, подстегиваемый честолюбивыми замыслами. Третий, вроде него, Виктора, болтается по жизни наобум, в поисках приключений, успокаивая себя, что в запасе у него отцовская квартира, куда возвращаются блудные сыновья, встречаемые слезами радости.

Когда Виктор в последнюю минуту избежал заключения, с которым в душе уже смирился, он бросился прочь из города куда глаза глядят. Одно имя следователя Хария Дауки наводило на него ужас. Он был уверен, что сейчас, сегодня же, самое позднее завтра его опять арестуют. Хоть бы лето продержаться, а осенью будь что будет!