— Как только супруга мэра оставила нас, девиц словно подменили, — пробормотал он. — Они стали смеяться надо мной… называли меня рябым… спрашивали, не болел ли я оспой. А одна из них сказала… сказала, что даже самая старая шлюха не захочет иметь со мной дела… — Голос юноши прервался от обиды. — Кузина Онор, я ненавижу Лондон! Я хочу вернуться в Линкольншир.

Генри вновь потупился, и длинные пряди жирных волос скрыли его лицо.

— Генри, — произнесла леди Онор слегка недовольным тоном, — не надо придавать преувеличенного значения пустякам. Юные девушки часто бывают излишне насмешливы. К этому следует привыкнуть.

— Я не желаю привыкать к издевательствам! — взорвался Генри. — Я из славного рода Вогенов, и, значит, со мной должны обращаться почтительно. Иного обращения я не потерплю!

— Да, привыкнуть к издевательствам невозможно, — заметил я.

— Прошу вас, Генри, идите наверх, в свою комнату, — со вздохом сказала леди Онор. — Потом я зайду к вам, и мы обо всем поговорим.

Юноша беспрекословно подчинился и, не удостоив меня даже взглядом, вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Леди Онор откинулась на спинку кресла и печально улыбнулась.

— Вы сами видите, я не зря считаю, что у Генри не хватит твердости духа для того, чтобы пробить себе дорогу в Лондоне. Мы совершили ошибку, когда привезли его сюда. Но, так или иначе, он — наследник рода Вогенов. И он должен занять достойное положение. Бедный мальчик, — добавила она со вздохом.

— В этом возрасте мальчики особенно болезненно воспринимают обиды и насмешки. Я помню об этом по собственному опыту.

— Да, а девушки в этом возрасте особенно жестоки, — с улыбкой подхватила леди Онор. — Я тоже помню об этом по собственному опыту.

— Неужели вы когда-либо проявляли жестокость, миледи? В это невозможно поверить.

— Вам, без сомнения, известно, как воспитывают девочек в благородных семьях. Все их поведение расписано до мелочей. Ходить, сидеть, говорить, улыбаться — все следует делать в соответствии с особыми правилами.

На губах леди Онор мелькнула грустная улыбка.

— И от гнета этих незыблемых правил бедняжкам порой хочется отчаянно визжать. Но хорошее воспитание не позволяет им этого делать. И кто знает, какие жестокие мысли рождаются порой в хорошеньких, тщательно причесанных головках?

— Да, бесспорно, понять женщину может лишь другая женщина.

— Пожалуй, я все же отправлю Генри домой. У меня есть еще один племянник. Сейчас он слишком мал, но, возможно, через несколько лет…

Тут я вспомнил, что времени у меня в обрез, и поднялся.

— Простите, леди Онор, но я должен идти.

Общество леди Онор доставляло мне истинное удовольствие, и я был рад, что мои расспросы не уничтожили возникшей между нами взаимной симпатии. Мне очень хотелось укрепить эту симпатию, но продолжить увлекательную беседу я не мог. Следовало заглянуть к Гаю и обсудить с ним некоторые сведения, почерпнутые мною из исторических трактатов.

— Не буду вас задерживать, мастер Шардлейк. Пойду к Генри, попробую успокоить бедного мальчика. Надеюсь, вскоре мы с вами увидимся вновь, — сказала она, провожая меня к дверям.

— Я очень сожалею, если сегодняшний разговор доставил вам неприятные минуты, — произнес я напоследок. — Сожалею о том, что вынудил вас к тягостным признаниям. — Вы лишь выполняли свои обязанности и проявили при этом немало душевной тонкости, — возразила она, слегка коснувшись моей руки. — Поверьте, я это оценила.

Она внимательно посмотрела на меня.

— У вас утомленный вид, мастер Шардлейк. Несомненно, служба, которой вы занимаетесь, не отвечает вашим душевным качествам. Вы предназначены для иного, более благородного поприща. Подумайте об этом, Мэтью.

— У меня нет другого выбора, миледи.

— Возможно, вскоре выбор появится. — Леди Онор крепко сжала мою руку. — Что ж, до завтра. Помните, в полдень у причала Трех Журавлей.

Шагая к конюшне, я чувствовал, что сердце мое сладко тает от ласки леди Онор. Однако недоверчивые мысли, порождаемые трезвым рассудком, отравляли мое блаженство. Что, если леди решила пленить меня лишь для того, чтобы обеспечить себе поддержку и заступничество перед Кромвелем? Конечно, она поклялась на Библии. Но, возможно, мелькнувшие у меня подозрения справедливы и она не верит в бытие Божие? Тогда эта клятва для нее — не более чем пустой звук.

«А главное, — с горечью подумал я, — чем женщину столь выдающихся достоинств может привлечь горбатый судейский крючкотвор?»

ГЛАВА 28

Для того чтобы добраться до аптеки Гая, мне не потребовалось много времени. Однако, подъехав, я увидел, что все ставни на окнах дома закрыты. На дверях висела записка, нацарапанная острым почерком Гая. В ней говорилось, что аптека откроется только завтра. Я вспомнил, что примерно раз в месяц мой друг отправляется на ярмарку в Хартфордшир, дабы пополнить свой запас целебных трав и снадобий. Я оставил у соседа письмо, в котором просил Гая сообщить мне о возвращении, вскарабкался на своего смирного мерина и поскакал домой.

Барак уже ждал меня, прохаживаясь по саду с угрюмым и недовольным видом.

— Какие новости? — первым делом осведомился я.